– Что вы, девушки, поделывали? – спросил Всеволод.

– Приданое шили, постель настилали, все иголки изломали! – Асюха Тучка, самая бойкая из миловских девок, высыпала перед Всеволодом на пол несколько сломанных иголок. – Чем наградишь нас, князь молодой?

Девок наградили, постель вынесли и погрузили в сани. Хоть Елеса и не могла приготовить княжеское приданое, все необходимое у нее было: перина, подушки, одеяла, настилальники, укладка с разной тканиной, рубашками и мелкими подарками для родни и гостей. Девушки вывели из бабьего кута Елесу, уже одетую в привезенное вчера княжеское платье, но необутую. Все ахнули – и миловские, и плечеевские: так шло Елесе, с ее темной косой и темными бровями, к смугловатой коже красное, расшитое золотом княжеское платье, будто она родилась для такого! Красное шелковое очелье, на котором теперь сверкали не медные, а золоченые узорные дробницы с капельками красных самоцветов в серединке цветков. Сам вид ее среди девушек, одетых в черные поневы и белые шушки, ясно говорил: хоть она и той же рощи, а счастье-доля у нее особенная. Непривычная к такой роскоши, она ступала неуверенно и дрожала от волнения, но уже видна была в ней новая женщина, не деревенская, а та, что станет украшением княжеского дома. Всеволоду аж кровь бросилась в лицо от восхищения; он смотрел, чуть не открыв рот, не веря, что такая жар-птица села на плечо. Он не замечал ее неловкой походки в непривычно длинном платье, загрубелых от работы рук. Он даже не помнил, как всего неделю назад она сама убеждала его взять ее в жены. Уже казалось, что она всегда была для него предназначена и он всегда это знал. И вот – дождался.

Елесу усадили, Ильян и Дементиев младший сын Липатка надели ей на ноги привезенные расшитые башмачки. Выпив браги, родители Елесы еще раз благословили жениха и невесту. Ермолай держал совершенно черный, явно старинный образ, на котором нельзя даже было разглядеть, что за святой изображен. Плечеевцы косились на этот образ с удивлением и пренебрежением, зато Елесу вид его тронул до глубины души: это был древний образ с заимки, на который когда-то молился старец Еразм. Этим образом Ермолай передал дочери благословение посильнее своего – благословение его духовного отца, чья молитва вернее дойдет до бога.

Но вот Елесу укутали в белое покрывало, сваты вывели ее из дома, посадили в сани, туда же забрался Ермолай, Всеволод сел на коня.

Отцу невесты ездить в церковь не полагается, но Ермолай сказал, что сам будет оберегать свадьбу от всякого лиха. Про́клятая свадьба Романа всем была памятна, и спорить никто не стал. Сам вид Ермолая, еще более страшный из-за свежих шрамов на лице, говорил, что лучше его никто не справится. А что такая странная пара привлечет немало недружелюбных «немилых очей», было ясно всем.

Уже на Скотьем торгу кучковался народ. В городе многие не верили, что сегодня увидят княжескую свадьбу. Еще с неделю назад о женитьбе Всеволода и разговора не было! А тут вдруг пошли слухи, что он вот-вот венчается. Вот прямо завтра, истинный крест!

– Кто же невеста? – толковали в толпе.

– Да говорят, откуда-то из села.

– Чья же дочь?

– Да каких-то знахарей.

– Каких еще знахарей, ты что, дядя?

Мост через Баранец отрокам пришлось расчищать, чтобы свадебный поезд мог пройти. Дальше, через посад и Нижний город, по улицам Верхнего города к собору ехали между плотными рядами толпы. Народ удивленно гудел, разглядывал яркие боярские кафтаны, красавца-жениха на вороном коне, закутанную в белое покрывало невесту с ее важной свахой – дородной теткой Стефанидой. Были в толпе и случайные подруги Елесы – Ионка и Менадорья; вот кто удивился бы, узнай они, что в нарядных санях едет, чтобы встать под венцом рядом с князем Всеволодом, та самая «Авдотьица», которая влюбилась в него у них на глазах, в день Романовой свадьбы. Свадьба младшего из братьев Глебовичей затмила предыдущую. Апракса была княжеской дочерью и эта женитьба готовилась несколько месяцев; все знали, что к ней привело и почему старая Феофания благословила этот брак. Невеста же для Всеволода как с неба свалилась; все соглашались, что князю, взошедшему на отцовский стол, жена необходима, но ее внезапное появление как будто ниоткуда – даже родителей и дедов ее никто в Плечееве не знал, – казалось каким-то чудом. Но добрым ли? В толпе люди спрашивали друг у друга, кто она такая, но даже если кто-то и знал имя невесты – Елеса, Ермолаева дочь, – то оно ничего никому не говорило. Неудивительно, что почти все не верили в то, что видят свадебный поезд, пока под колокольный звон тот не остановился у ступеней Бориса и Глеба, и Алекся за руки не ввел Всеволода и Елесу в собор. Всеволода все знали в лицо и видели, что сегодня он – жених; невеста, скрытая под покрывалом, казалась кем-то вроде Елены Прекрасной из сказки, раздобытой где-то в Золотом царстве. И статочно, при помощи чудесного серого волка.

Пока шла служба, Ермолай оставался возле саней. Зато когда молодые вышли и Всеволод сел на коня, посадив княгиню новобрачную перед собой, Ермолай подошел и накрыл их обоих с головой медвежьей шкурой – «от немилых очей». Теперь они ничего не видели, и Алекся с его братом Славушей повели коня через площадь.

По пути Елеса выпуталась из паволоки, вынула из-за пазухи лепешку, разломила пополам и передала половинку Всеволоду:

– Ешь, мой князь новобрачный. Матушка испекла, чтобы мы всю жизнь жили дружно и ничто нас разлучить не могло.

– У меня свободной руки нет, – улыбнулся Всеволод, которому приходилось обнимать Елесу и придерживать шкуру. – Сверзимся с тобой с коня – вот разговору будет!

– Держи. – Елеса сама дала ему откусить от его половины лепешки.

– А чего такая пресная? – пробубнил Всеволод с набитым ртом.

Но был рад и такому угощению: с утра не ел и знал, что не получит ничего, пока к ночи их не отведут в опочивальню, к одинокой курице посреди стола.

– Без соли печется – чтобы слез соленых в нашей жизни не было.

Ермолай тем временем, пройдя вперед, посыпал перед княжьим двором наговоренной золой – чтобы никакое зло не прошло. Когда приехали, он снял с молодых шкуру и постелил ее на лавку у стола, где им сидеть. Теперь Алекся, взяв в руки особую позолоченную стрелу, поднял покрывало над лицом Елесы. Гордый и значительный, он не обманулся в своих ожиданиях – толпа бояр ахнула даже громче, чем миловцы при виде Агнеиной дочки в богатом платье. Миловцы впервые увидели такое платье – но плечеевцы впервые увидели Елесу. Она подняла опущенные глаза – взгляд ее сверкнул как молния из-под черных ресниц и густых темных бровей. В красном с золотом платье, с длинной темной косой, перевитой жемчужной нитью – подарком Лексаны, румяная от волнения и полная нового величия, она была истинная Заря, взошедшая на предназначеное ей место на небесном своде. Всеволод держал ее за руку и свысока, глубоко дыша, глядел на разряженную толпу. Даже Роман, полгода назад стоявший на этом же месте во главе стола с княжной-Рюриковной, не испытывал такой распиравшей грудь гордости. Как будто чудо привел людям на показ. Только бы это не оказалось сном. Только бы не улетела эта жар-птица…

Пошло обычное веселье: сперва гости жались, переглядывались, опасаясь новых чудес, но жареные поросята вели себя смирно, мыши и носика показать не смели, и вскоре княжий двор уже гремел и сотрясался от гудьбы, песен и плясок. Даже Ратимир, тайком пожалев о своем неучастии, теперь вмешивался и давал Алексе советы. А уж когда тетка Стефанида сграбастала худощавого Алексю и повалила «греть постель молодым», все и вовсе попадали от смеха.

За полночь, когда из опочивальни вытолкали хмельных дружек, Всеволод и Елеса наконец остались одни. В углу мерцала лампадка перед Еразмовым образом – он пошел в приданое Елесе, и Ермолай повесил его сюда. Усталые и вымотанные всем этим действом, которое для них началось еще в темноте до рассвета, новобрачные князь и княгиня лежали рядом, прижавшись друг другу, и не находили слов. Но и без слов им было хорошо: в тишине и покое они наконец могли спокойно осознать свершившийся перелом в своей судьбе. Бог и люди соединили их, и, как ни мало они ожидали подобного, теперь это стало явью. Всеволод осторожно запустил пальцы в волосы Елесы, освобожденные от очелья и жемчужных нитей, провел по ее лицу, миловидному и загадочному, уже такому родному и дорогому для него. Нет, она ему не мерещится…