– Насмерть замерзла?

– Как бог велел. – Дед Кондрат развел руками. – Захарка взял ее на закорки, пошел, а заяц опять перед ними бежит. Так к росстани вывел, а сам пропал.

– И заяц тот…

– Видать, лесовой перекинулся. Иначе ее б вовсе не сыскали, больно место глухое было. И как забрела туда, бог ее весть.

– Ну, коли ты, Агнея, умеешь зайца хитрого вызвать, может, он и к скотине нашей проведет?

Агнея немного поколебалась, но кивнула:

– Будь по-твоему, боярин. Схожу за травиной. Только если живой скотина не сыщется, ты уж меня не вини.

Недолго поразмыслив, Дементий отвел Ратимира к отцу Ираклиду: поповская изба была наилучшей на селе. Просил про петуха не упоминать, и Ратимир, ухмыляясь, пообещал. Там он с отроками расположился на отдых (Ивана увел к себе сам Дементий), а под вечер пришла Агнея. Вызвав Ратимира во двор, протянула ему тряпичный узелок размером с ее кулак:

– Вот, боярин, тебе лешева травина. Ты узелок не развязывай, а положи в сенях. Увидишь, что будет. Только батюшке не говори – а то не позволит у себя в доме лешеву травину хранить. Утром придешь ко мне, там и дальше решим.

Взявшись за дело, Агнея приняла вид сосредоточенный и немного суровый. Видя ее с узелком в руках, где хранилось средство вызвать лесного беса на разговор, Ратимир начал верить: она и правда может нечто такое, за что ее помнят по двадцать лет.

Отец Ираклид, хоть и принял важного гостя со всем положенным радушием, был явно недоволен, что тот явился в Милово ради Агнеи – «бесовой пособницы», как он бросил в сердцах. Неприятно было вспоминать, как сам водил жену к Ермолаю для исцеления икотной болезни; петуха же он изгнал из памяти, как страшный сон, диавольское наваждение. Мирофа, напротив, отнеслась к Ратимировой нужде с тайным сочувствием и даже не удивилась, что к миловской знахарке обращаются из самого Плечеева.

Тайком от хозяев Ратимир спрятал узелок под какой-то рухлядью в сенях. Агнея сказала, больше ничего делать не надо: мол, трава сама «повещует». Ратимир думал, что «повещует» она во сне, и, уложенный Мирофой на лавку, старался скорее заснуть. Сам не понимал, что мешает. Лежать было удобно, в избе тепло, а к чужим местам он привык, на тонкий храп отца Ираклида не обращал внимания. В дальнем углу под полатями возились мыши: шуршали, скреблись, бегали с визгами, дрались и чем-то чавкали. Даже как-то по-особенному тоненько выли. Надо думать, домовый бес забавляется, свое серое стадо гоняет. Наконец затихли, переделав все свои мышиные дела, но и теперь сон к Ратимиру не шел.

Почему-то встреча с Агнеей разворошила давно забытое, мысли о Виринее, об их встречах на весенних гуляниях свежими зелеными побегами прорастали сквозь слежавшуюся толщу этих двадцати лет. Останься она тогда жива – сейчас была бы его женой, она ждала бы его дома в Плечееве, а не Наталья. От Виринеи родились бы все его дети, а сама она была бы бабой в годах, как Агнея… Да, Агнея – по всему видно, ровесница его и Виринеи. Ну и что, разве он мало таких баб видит? Некая тайна двадцатилетней давности привела ему на ум собственную давно умершую тайну… умершую вместе с Виринеей… И хотя столько времени спустя жалеть о несбывшемся глупо, да и не в силах он был ничего изменить, Ратимир не мог уснуть, ясно видя свою возможную, но невыпавшую жизнь. И в той жизни было так светло и ясно, обещала она такой легкий радостный путь, что Ратимир стремился туда всей душой.

Бамм! Казалось, и не спал, но когда из-за стены донесся гулкий, глухой, но громкий удар, Ратимир понял: этот удар его разбудил. Вся изба содрогнулась, горшки чуть не попадали с полок, а в печке заворчало в ответ.

– Господи Иисусе! – вскинулся на широкой лавке отец Ираклид. – Что такое?

– В дверь стучат? – подала испуганный голос Мирофа.

– Вроде в стену, – сказал один из двух Ратимировых отроков, лежавших на полу.

– Упало что?

– Что там могло упасть?

– Я погляжу! – Отец Ираклид решительно слез с лавки.

– Стой, куда ты ночью! – Мирофа испуганно вцепилась в мужа.

Казалось, беды миновали и бояться больше нечего – однако в ночной тьме изгнанные бесы показались пугающе близкими.

Отец Ираклид тоже вспомнил о петухе – так и видел, как тот копошится в сенях, задевая крыльями стены, вытягивает шею, топорщит гребень, поджидая свою жертву. Но святые старцы учили не отступать перед бесами. Отрок тем временем выбил огонь, и отец Ираклид со свечой в руке выглянул в сени, другой рукой готовый наложить крестное знамение.

Из-за его спины смотрел Ратимир, на всякий случай с топором в руке. Однако в сенях не обнаружилось никого чужого, все было тихо. Даже лешева травина не показалась из укрытия, которое Ратимир ей устроил среди хлама. Но теперь он знал, что такое «повещует». Еще бы понять, что этот удар означал. Добрый знак или дурной? Думая об этом, он только к рассвету едва задремал.

Плечеевского боярина никто не будил: с рассветом Мирофа тихо убралась по своим делам к хозяйству, отец Ираклид – в церковь. Проснувшись, Ратимир обнаружил, что столбы света проникают сквозь оконце в избу и падают на пол прямо возле его лавки. Где-то снаружи тяпал колун, отроки Филка и Далец переговаривались во дворе, даже птицы тихонько посвистывали – не яростно и звонко, как весной, а нежно, прощально. Хотел подскочить и бежать к Агнее, но сообразил: утренняя заря давно миновала, теперь до вечерней спешить некуда. Поднявшись, неспешно привел себя в порядок. Вернувшаяся Мирофа накрыла завтрак: яичница на сале, хлеб, сыр. Предложила испечь блинов на сыворотке, но Ратимир, поколебавшись блины отложил и пошел к Агнее.

Хозяйка, как и вчера, была дома одна и возилась в огороде, вся разница, что Ратимир пришел пешком. Стукнул в ворота, и Агнея тут же вышла к нему. Пропустила гостя во двор, прикрыла дверь, выслушала сделанный вполголоса пересказ ночного происшествия и кивнула:

– Откликнулся Хозяин. На вечерней заре пойдем. Сыщем чего, но чего – я не знаю.

Сегодня она казалась даже более озабоченной, чем вчера. Тревожилась, чего-то опасалась. Ратимир, все более любопытствуя увидеть прочих членов этого семейства, бросил взгляд на избу, но там было тихо, чувствовалось, что никого нет.

– Где же все твои?

– Хозяин с дочкой снопы возят, сын со стадом ходит, – равнодушно ответила Агнея, но Ратимир чутьем знал: она стремится уберечь всех их от встречи с ним.

«Да что ж за муж и дети у тебя, что за чуды лесные?» – едва не вырвалось у него. Но Ратимир промолчал: если ее напугать, вовсе толку не добьешься. Однако так и видел затаившихся в избе чудищ – у кого на плечах коровья голова, у кого под рубахой волчий хвост или песьи ноги.

Однако, в ожидании вечера томясь бездельем на поповском дворе, – отец Ираклид уехал с требой[89] в Родимовку, – Ратимир все же завел разговор с Мирофой. Та, хоть и робела поначалу, все же обрадовалась случаю поболтать с важным боярином из Плечеева и быстро с ним освоилась. Ратимир, хоть и был старше почти вдвое, при ближайшем общении показался ей не таким уж страшным и даже по-своему привлекательным.

– Что же у колдовки вашей, Агнеи, за люди в дому, что она их прячет? – допытывался Ратимир. – Чуды страховидные? Рогатые, хвостатые?

– Ой, ты скажешь, боярин! Люди как люди. Ермолай – мужик неразговорчивый, взглянет на тебя – насквозь пронзит. Он в селе-то редко бывает, все больше в лесу живет.

– А дочка у них какова? Одноглазка, трехглазка?

– Да что ты? Обычная девка. Коса знатная.

– Хороша собой?

– Да кому как… – Мирофа задумалась, вспоминая и пытаясь оценить смугловатое лицо Елесы и большие глаза под темными бровями. – Вроде миловидна, личико скромное, но в глаза взглянешь, о красоте забудешь, и вроде мороз по коже пройдет. Статью такая гордая, что твоя боярыня. Откуда бы взялось – простая же крестьянская девка.