— Да нет, права ты, права. Нас судьба, похоже, связала и накрепко. Нам с тобой в мистику и всякие волшебные вещи не верить — не положено. А я идиот… заигравшийся в маленького божка судеб идиот.

Себе-то врать нельзя. Не просто так гордыня — один из семи смертных грехов. Стоит хотя бы на миг ощутить себя гроссмейстером, который управляет чужими судьбами как шахматными фигурами — и от ощущения сладости власти над людьми не избавиться. С какого момента я начал упиваться этим чувством? Когда всё решил за Алису? Переписал судьбу Юрия? Или определил судьбу того безвестного наркомана? По отдельности — вроде бы всё правильно и верно. А всё вместе — я ведь уже не испытывал сомнений в своих поступках, в их правильности. В их оптимальности.

Потому с Милой — виноват лишь я и только я. Тут даже не только в том дело, что я нарушил главный принцип: никогда не охотиться рядом со своей нормальной жизнью. Свой приговор Миле я вынес, ещё когда она встретила Катю, меня и Алису возле торгового центра, а не в тот день, когда принёс компромат нашему генеральному. И неправда, что именно после слов про увольнение я позволил себе сделать последний шаг. Себе врать не надо, мог бы исправить ситуацию в любой день. Уж я-то нашёл бы слова объяснить всё Миле правильно. Но ведь гораздо оптимальнее решить две проблемы сразу? А если для этого надо нарушить какие-то свои принципы, какие-то нормы морали, это же всего-то на один раз? Оптимальность не всегда идёт рука об руку с совестью и человечностью? Так у меня жизненный опыт не одного десятилетия на руках, я ведь как бы уже и не совсем человек, я следующая форма высшего развития. Легче и проще всего находить оправдания именно подлости, это доброе дело в аргументах не нуждается…

Я так больше и не увидел Милу. Алиса через Катю предупредила Лёшу, через него же передала выписанный скорой больничный и заключение о тяжёлой форме какой-то зубодробительной вирусной инфекции с осложнениями. Заодно, ссылаясь на врача, посоветовала меня не навещать никому. Несколько дней я выглядел как античный полубог, идеальный мужчина… так что когда во сне я терял над собой контроль, приходилось запирать дверь и меня привязывать: моя аура частично действовала даже на Алису. Несмотря на бетон перекрытий, моя волна похоти накрыла две молодые семьи, живущие по соседству — они по ночам творили такое, что любая киностудия фильмов для взрослых обзавидуется. Я всё ощущал и выл от желания, всплески эмоций сводили с ума невозможностью присоединиться, и от этого я постоянно чувствовал, будто меня режут на куски живьём.

Дальше Алисе— в панике и наугад пытаясь мне помочь, сама не поняла, чего сделала — каким-то образом удалось стравить из моего организма часть лишней магической энергии… И мне стало плохо уже с обратным знаком. Организм получил сильнейшую магическую трансформацию, и к нормальной человеческой форме возвращался очень медленно. Я похудел и выглядел как скелет, меня захлёстывала тоска по эйфории, которую я ощутил на выходе из офиса, передвигался я, будто древний старик. Перетряс свою память на предмет того, чему наставляла меня ахай Аюржан и какие можно в моём случае применить лекарства. В итоге понадобились довольно специфичные и не самые легальные компоненты. Скрипя сердцем, пришлось поднимать некоторые особые связи, ибо у простых контрабандистов таких вещей не водится. Даже не хочу заранее думать, почём мне эта помощь обойдётся — ибо просили в оплату не деньги, а услугу. А затем пришлось отправлять за заказом Алису, заставив себя стиснуть зубы и не показывать, насколько я за неё боюсь… Очень уж сложным человеком был тот, у кого я просил помощи.

Зато лекарство помогло, я пошёл на поправку. Первый раз приехал в офис спустя три недели. На месте Милы уже сидели две другие девочки, вчерашние студентки, гордые, что так удачно нашли работу в хорошей фирме. Наверное, так вышло лучше всего, ибо в глаза Миле я посмотреть бы не смог. Сколько угодно можно себя убеждать, дескать, вышло всё не очень страшно. Мила не особо пострадала — молодая, ночную сцену «соблазнения» переживёт, да и рекомендации ей Антон Павлович всё-таки дал хорошие, поэтому новое место она нашла себе быстро. Сколько угодно можно врать… потому что горе, которое ты принёс, не измерить метрами и килограммами. А пятно на совести можно замазать, да нельзя отмыть.

Утро началось с того, что я свалился с кровати. Второй раз за неделю. Отличий — в прошлый раз это было в комнате Алисы, а сегодня девушка спихнула меня с моей кровати.

— Ой… я опять, да? Ты сильно ударился?

— Пуфик, что ли, подкладывать? — я задумчиво потёр ушибленный копчик и встал.

Алиса смущённо отвела взгляд. На самом деле никаких близких и уж тем более интимных отношений у нас не было и принципиально не планировалось. За себя я мог ручаться, за Алису… тоже, наверное? Началось же всё ещё во время моей болезни, во второй фазе истощения. Я не мог нормально спать, мучили кошмары, и даже крепкое снотворное почти не действовало. Единственное, что помогало — если Алиса сидела рядом. Первые две ночи она чуть ли не спала на стуле. На третью само собой получилось, что вместо жёсткого стула девушка присела на краешек постели. Проснулись мы оба, когда Алиса под утро окончательно вжала меня в стенку, вольготно раскинувшись на большую часть кровати. Весь остальной день отводила взгляд и вообще была непривычно тихая. Но вечером, после трудного для нас обоих разговора девушка уже сознательно устроилась на всю ночь у меня под боком.

Когда же я выздоровел, и необходимость вроде бы отпала — кошмары как тараканы в соседнюю комнату перебрались к Алисе. Так что и дальше мы решили ночевать на одной кровати. Тем более, чего уж себе врать-то, мне было приятно засыпать, когда под боком сопит кто-то тёплый, живой, и опирается на тебя спиной во сне. Пусть вслух я никогда этого не признаю, но я был рад, что повод не отпускать Алису нашёлся. И всё бы хорошо, но обе имевшихся у нас кровати были узки на двоих. Спать у стенки я отказался категорически, не люблю, а с краю Алиса через раз спихивала меня на пол. Иногда как сегодня — неудачно и с синяком.

— Прости. Давай тогда я хотя бы завтра…

— Не вариант. Мы уже пробовали, — вздохнул я. — Ладно, иди умываться первой. А я пошёл на кухню. Исполнять наш ритуал. Раз уж проснулись с утра пораньше.

Ритуалом в шутку мы назвали ежеутреннюю варку кофе. Тоже, кстати, забавная перемена в моей жизни. Я по утрам раньше предпочитал чай, нередко вообще из пакетика. И бутерброд. Алиса неожиданно оказалась страстным любителем кофе. Даже растворимого, пусть от кофе там один запах, но Алиса готова была пить и такой. Стыдливо объяснила, что мать кофе терпеть не могла, и раньше Алиса пила его только в гостях или если самой по дороге где-то купить. Я на это заявил: издеваться над организмом никому не позволю. Со вздохом достал валявшуюся в дальнем углу кухонного шкафа турку и купил натурального кофе. По объёму одна готовка выходила как раз на три чашки, одна мне и две Алисе. Ну а к кофе сами собой появились вместо бутербродов булочки с миндалём и корицей.

— Значит, так, — я налил себе кофе и взял булочку. — С кроватью и правда надо чего-то решать.

— Притащить вторую и рядом поставить. Будет одна общая на двоих.

Алиса сообразила, насколько двусмысленно прозвучала идея. Поэтому нацепила на лицо равнодушное выражение, мол, я просто высказалась. Но я-то её уже знаю хорошо. Не просто так взгляд стал рассеянный и старательно мимо меня.

— Мысль интересная, но не поместится. Они слегка не дотягивают до полутораспалки, плюс бортик. Если что я на днях уже с рулеткой промерил. Точнее, влезет — но ходить по стеночке и выдохнув. Или убирать стол, но это тем более не вариант. Добавь — в этом случае щель в двадцать сантиметров посередине всё равно нам всё испортит. Но обещаю подумать, раз уж начал, — и стащил последнюю булочку.