– Ты умна, Мариичка-кровиночка моя, что за плечеевского идти не хотела, – ворковала над ней Мамышиха. – Вот и дальше будь умницей…

Мария хотела быть умной, но уже к утру тревога победила радость. Пророчить беду сестре на пороге замужества Мария не решилась, но с матерью поделилась, не утерпела. Пока девушки были в горнице с Апраксой, княгиня позвала Мамышиху.

– Что это Маричка мне рассказала – ты вроде сон худой видела? – вполголоса осведомилась она, уведя няньку к себе в спальню.

– Ох, видела, матушка-кормилица, видела!

– И что сулит?

– Горе горькое, матушка. Чужая сторона-то не сытой-медом полита, не чистым шелком увита. Там, в Плечееве, сидит Феофания, медведица лютая, – изведет она нашу кровиночку, со света сгонит. Мариичка-то умна – не хотела идти, а Апраксюшка проста душой: ее позвал удалой молодец, она и пошла. А лучше бы ей под крылышком матушки и дальше жить, вот истинно тебе говорю!

– Ох, зачем я тебя слушаю…

Княгиня поморщилась. У нее у самой не лежало сердце к этому браку: не верилось, что свадьбой можно исцелить давнюю вражду между владимирскими и рязанскими князьями. Случись опять какая беда, раздор – и дочь одного дома, выданная в другой, окажется между молотом и наковальней, слезами горькими умоется, как и обещают предсвадебные причитания.

– Но что же мы тут поделаем? – Княгиня всплеснула руками. – Все сговорено! Пойду я к Давидовичу, расскажу ему – да разве он пойдет с отказным[70], станет крест ломать[71] из-за бабьего сна? Только на смех меня подымет! Теперь-то откажи мы – огневаем бога: умрет кто-нибудь, или на скотину мор нападет, а то и вся земля наша сгинет! Нельзя отказывать, раз уж со сватами богу помолились! И так худо – и так еще хуже.

Они помолчали. Мамышиха наблюдала тайком, как на лице княгини сгущается туча.

– Одно бы дело нас от беды избавило, – тихо, ненавязчиво подсказала Мамышиха. – Ведь уговорено, что Роман, как в Плечеев воротится и с бабкой своей обсудит, пришлет весть: мол, слажено?

– Да, так. – Варвара не рассказывала об этом Мамышихе, но не удивилась, что через дочерей до нее дошел и этот тайный уговор.

– Ну а коли не пришлет он той вести?

– Не пришлет?

– Нет. Не добьется от старой змиихи согласия истинного… или еще какая беда с ним приключится… На нет и суда нет, осерчает князюшка и сговор порушит. Все наши кровиночки при нас останутся.

– Кабы так, то да. Но как же мы… Это уж не в нашей воле… Только молиться и надеяться…

Они еще помолчали, но княгиня чувствовала, что Мамышиха молчит по-особому, значительно. Они прожили бок о бок много лет, с младенчества Марии; привыкнув находить в Мамышихе толковую советчицу на разные случаи, княгиня привыкла угадывать, когда у той есть что-то на уме.

– Ты знаешь что-то… задумала?

– Есть кое-что, – скромненько ответила Мамышиха. – Еще пока была я малой девчонкой, жила в Валежине у бабки моей… Бабка-то моя была знающей…

– Да, да, я помню! – Давно умершая бабка Мамышихи уже не раз всплывала в рассказах как источник всяческой мудрости.

– Обучала она меня кое-чему. Даже и такому, что… Не хотелось бы греха брать, но коли так уж беда прижучит…

Княгиня еще помолчала. Она поняла, что речь-то, пожалуй, зашла о ворожбе. Она не хотела касаться этого, но речь шла о дочерях.

– Ты сумеешь…

– Попытаюсь, с божьей помощью.

– Что тебе нужно?

– Самая малостью. Добудь, матушка, ключ от подклета, сейчас, пока на ночь там не будет никого. Я и придумаю, как горюшку пособить.

Варвара коротко вздохнула с облегчением. Ей, госпоже дома, не стоило труда получить ключ от подклета, и никто ее не посмеет спросить, зачем ей это ночью. А в этом разве есть какой грех?

Что же будет делать с ключом Мамышиха, княгиня предпочитала вовсе не знать.

***

Федотовна, когда госпожа позвала ее и потребовала ключ от подклета, больше была встревожена, не ищут ли на ней какого нерадения, чтобы подозревать в плутнях кого-то еще. За полночь, в самый глухой и темный час, Мамышиха отперла навесной замок и пробралась в подклет. Затворив за собой дверь, вынула из-за пазухи свечной огарок, выбила искру и зажгла маленький огонек. Прилепив свечу к дощечке, с трудом подняла крышку поруба. Сейчас в нем не было никаких узников, поруб не запирался и не охранялся.

Закрепив крышку бочонком, чтобы та случайно не упала, Мамышиха осторожно стала спускаться. Горящую свечу она несла с собой, но толку от свечи было мало, и нянька осторожно, боязливо нашаривала ступени-выемки в толстом наклонном бревне. С каждой выемкой все гуще смыкались вокруг нее темнота и смрад грязи и гнили; имей она руки свободными, непрестанно крестилась бы, так сильно было жуткое чувство, что погружается она не в яму, а в самую смерть.

Но вот и дно. Встав на земляной пол поруба, Мамышиха огляделась. Глаза попривыкли к темноте, и при свете своего огарка она разглядела стены, кучу соломы в углу – ту, на которой лежал Роман до того, как по приказу Апраксы ему сюда спустили две скамьи и постельник, набитый свежим пухом рогоза.

Больше здесь ничего и не было, только поганое ведро в углу. Мамышиха подошла к соломе, поставила свечу в стороне – чтобы ненароком не поджечь, хотя солома, гнилая и влажная, едва ли загорелась бы.

Поморщившись, Мамышиха вздохнула и стала рыться в этой соломе. Рылась, содрогаясь от запаха гнили, исследуя влажную кучу из конца в конец. Все сильнее хмурилась – неужели напрасно она пустилась в этот тревожный ночной поход?

Но вот пальцы наткнулись на нечто еще более вонючее, и Мамышиха переменилась в лице. Повернулась к свече и расправила свою находку. Глаза ее широко раскрылись, хотя мало кто оценил бы найденное сокровище – грязный обрывок тряпки, измазанный засохшей кровью.

Мамышиха выпрямилась, на ее невыразительном лице явственно проступило довольство. Все не зря. Она заполучила то, за чем пришла – клочок от тех повязок, которые шустрый отрок Богдалец накладывал на раны своего князя в первые дни его заточения...

Достигнув успеха в переговорах со Святославом и сватовстве, боярин Иерофей немедленно послал об этом весть в Плечеев. В городе поднялось ликование, бабы побежали из дома в дом, перенося волнующие вести о скором возвращении князя и осенней его женитьбе. Много было горевания о погибших при Ждиборе, но вот бог послал и радость: Роман возвращается живым и почти здоровым, а с осени появится в Плечееве княгиня молодая. О будущей княгине говорили разное: одни, мол, красавица, лебедь белая, другие – ведьма, опутала чарами соколика нашего, но тем сильнее хотелось на нее поглядеть. Когда именно князь вернется, Иерофей не мог сказать, только передал поклоны от него бабке, брату и всему люду плечеевскому. Пообещал, что они пустятся в обратный путь сразу, как только можно будет это сделать, не обидев вронского князя.

Сам епископ Василий отслужил благодарственный молебен. У Феофании и Всеволода дни были заняты томительным ожиданием. Прошел один, другой, третий. Всеволод не выдержал и объявил, что поедет навстречу брату и сам проводит его в город. Феофания не стала его удерживать: пусть лучше прокатится, развеется, чем будет еще невесть сколько слоняться в тоске по двору.

Взяв с собой несколько отроков, утром Всеволод пустился в путь. Ехали не спеша, на каждом повороте дороги надеясь увидеть мчащегося навстречу гонца с известием, что Роман с Иерофеем следует за ним. Кроме самого желания увидеть брата, которого чуть ли не похоронили после той битвы, Всеволода томило любопытство. Что же все-таки за жену ему навязал Святослав вронский? Рад Роман этой женитьбе или нет? В сказках даже у самого Кащея бывает дочь, что помогает доброму молодцу против своего жуткого отца, – не такова ли Апраксинья Святославна? А может, и наоборот: с виду белая голубица, а в душе ведьма лютая, черная змеища…