Заснули, как провалились. Но едва миновала полночь – Роман, а потом и Всеволод стал стонать и метаться. Услышав через дверь, горничная девка побежала за боярыней, та разбудила боярина, Окинтий сам вошел к гостям и, поколебавшись, разбудил Всеволода.

Вскрикнув, тот отшатнулся и не сразу опомнился. Потом стал хлопать себя по плечам, по груди, по ногам, ощупывать лицо. Засмеялся хрипло, сам разбудил Романа.

– Тише, тише, Романя, все хорошо, – шептал он, придерживая брата за здоровое плечо, чтобы не задеть рубец. – Мы – люди. Крещеные. У людей живем, не в лесу…

– Ты… тоже… – хрипло прошептал Роман, когда Окинтий их покинул.

– Что – тоже?

– Снилось мне… муть такая… будто я и не человек вовсе. А…

– Волк лесной.

– Вот. Прости Господи! – Роман перекрестился. – Будто бегаю по лесу, брюхо от голода подводит, и тоска такая, что от этой тоски скорее умрешь, чем от голода.

– Да.

– Но это же только сон?

– Само собой. Это сон, Романя.

Всеволод вернулся на свою лавку, лег и укрылся.

– Это, видать, месяца свет на нас попал, вот и мерещится. Спи, брат. Не бойся.

– Ты какую-нибудь молитву помнишь? Я вспоминал, да все какая-то хмарь лезет…

– Помилуя мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое…[47] – забормотал Всеволод, отличавшийся хорошей памятью, и под это привычное бормотание оба снова заснули.

Наутро Окинтий, как и обещал, приготовил лошадей, и после завтрака оба брата с боярином и его челядью тронулись в путь. Они так ничего и не вспомнили; похоже было, что они не расскажут бабке и боярам ничего нового, наоборот, надеялись у них узнать побольше о последних событиях.

После полудня стольный город Плечеев показался перед ними, на высоком холме над Окой. На высшей точке мыса сиял золотой крест на маковке собора Бориса и Глеба, и Роман сморгнул слезу, видя издали эту звезду, – привет родного дома и благословение божие. Так жарко сиял, будто проткнул небеса и это стекает по нему вниз свет царства божия. Казалось, сто лет назад он покинул дом. Неужели Феофания, старуха старая, пережила эти сто лет?

Навстречу им летел колокольный звон: звонили у Бориса и Глеба в детинце, звонили у Ильи и Параскевы Пятницы в Нижнем городе, и у Власия на Скотьем торгу.

– Ты посылал предупредить о нас? – Роман обернулся к Окинтию.

– Нет, батюшка. – Тот сам выглядел озадаченным. – Как-то на ум не взошло, а уж потом было подумал…

– Откуда ж они знают, что всем городом вышли встречать?

У околицы посада толпился народ, плечеевцы радостно кричали и махали шапками, видя своих князей возвращенными, невредимыми. У ворот Нижнего города стояли люди почище: купцы и бояре, а самые знатные поджидали на Соборной площади в детинце. Бабка, Феофания, стояла в воротах княжьего двора; впервые за много лет внуки увидели слезы на глазах у этой крепкой, могучей духом старухи, что уже сорок лет была в земле Плечеевской главной госпожой.

Под колокольный звон и крики толпы князя с братом провели в знакомую престольную палату, усадили на их обычные почетные места за столом. Бабке и своему старому кормильцу, боярину Иерофею, они сознались, что ничего не помнят о своем долгом отсутствии. Теперь дело отчасти прояснилось. Еще зимой владимирский князь Ярослав прислал просьбу поддержать его в летнем походе на рязанских и вронских князей. Князь Ярослав был двоюродным племянником Феофании, и Роман не мог отказать в помощи ее родне. Младший брат не менее старшего рвался в бой, но ему Феофания велела оставаться дома: мол, она в старости нуждается в поддержке. Дело было, конечно, не в ее старческой слабости, а в том, что она не могла послать в бой сразу двоих внуков, единственных наследников плечеевского стола.

Но бог не дал владимирским полкам удачи. Прикрывая отход к бродам, Роман был ранен, чуть не погиб, придавленный собственным убитым конем, и очнулся в плену, едва в силах открыть глаза. Там провел почти два месяца, пока раны не зажили и пока между ним и князем Святославом вронским не состоялось некое соглашение.

– Не лежала у меня душа к этому обручению! – говорила Феофания. – Не будет нам ничего доброго от этого рода, и от вронских, и от рязанских! Видать, и княгиня Святославова ведьма, и дочка ее ведьма! Бесов неких напустили на тебя, да так, что и брата с собой прихватили!

– Какая дочка? – не понял Роман. – Чья?

– Да Святослава вронского! – пояснил боярин Иерофей, а у Феофании омрачилось лицо. – Мы и впрямь в сомнении были. Принесет ли добро тебе такая женитьба, да уж лучше под венец, чем в твои годы в монастырь! А вот вышло, что госпожа-то наша права оказалась! Едва не сгубили тебя бесы с этой невестой, да и с братом заодно.

Роман застыл, глядя в стену. На острых скулах загорелись два красных пятна.

– Неве… – Всеволод взглянул на него в изумлении. – Бра…

– О господи! – Роман прижал ладони к лицу. – Вот теперь я вспомнил.

– Что вспомнил? – Всеволод схватил его за локоть. – Что ты вспомнил? Ну, говори!

– У меня же там, во Вронске, невеста осталась обученная.

– Невеста?

– Апраксинья… Святославна.

За два месяца до того

На Ирину Рассадницу

Поначалу сражение при Ждиборе складывалось для владимиро-суздальского войска удачно: сумели продавить середину рязанского строя, потеснить левое крыло. Роман плечеевский, сидя в седле, наблюдал с холма, укрытый тенью рощицы. Слева осталась река; владимиро-суздальское войско расположило за ней свой стан, а потом перешло брод, чтобы дать сражение рязанскому князю Глебу с его родичами и союзниками. Справа раскинулся большой густой лес, а впереди, на поле, две рати уже сошлись. Плечеевская дружина стояла за холмом, невидная врагу: она была назначена в засадный полк. Роман привел воев на помощь владимирскому князю Ярославу, повинуясь воле своей бабки – Ярославовой тетки, но сам к рязанским и вронским князьям вражды не имел. Сорок лет назад их роды разделила кровавая свара, отягощенная подлым предательством, но все виновники ее давно были мертвы, а бог не велел искать мести, взяв ее на себя. В Плечееве войско собрали неохотно, не ожидая себе никакой выгоды от этого похода, кроме возможной добычи. Молодой Роман до добычи не был жаден, волновала его лишь мысль о славе, но он давил в себе честолюбие, предпочитая увести всех своих людей назад невредимыми.

Поначалу бог отвечал на молитвы Романа: князь Ярослав потеснил головной полк рязанцев, а Юрий неревский и вовсе смел левое крыло и ворвался во владимирский стан, где, сколько удавалось разглядеть, шел разгром и грабеж. Роман уже было думал, что до победы два шага и ему вступать в бой не придется, когда издали донесло ветром слабый звук боевого рога. Еще не зная, что это значит, Роман привстал на стременах. Что это – рязанский князь приказывает своим отступать?

Но нет. Вслед за звуком рога из-за леса показался конный отряд и стремительно двинулся к владимирской дружине. Кони набирали ход, стяг стелился на ветру, вот-вот опустятся копья и вражья конница – не менее пятисот бойцов – слитным кулаком ударит в правое крыло владимирцев. И непременно сомнет его.

– Святые святители! – охнул рядом Романов воевода, Рагуил Елизарьевич. – Да это ж рязанский засадный полк! Не мы одни силы приберегали…

– Беда князю Юрию! – охнул рядом Макарка, Романов отрок-бережатый. – Отрежут его сейчас, перебьют всех до одного.

– Смотри, смотри! – продолжал Рагуил. – Вон они куда нацелились: на Ярослава ударят, Юрия отрежут… Господи помилуй!

Князь Ярослав, как видно, понял, что ему грозит: от его стяга звук рога приказал отступать.

– Не успеет! – охнул Роман.

Он следил за мелькающим в гуще людей и коней стягом Ярослава – с холма хорошо было видно пламенную искру его княжеского шлема, с вызолоченной иконой святого Георгия на челе, его багряный плащ и золоченые чешуйки доспеха. Князя всегда должно быть видно на поле боя – своим на радость и воодушевление, врагам на страх и трепет. Ярослав старался собрать людей, но те еще были связаны боем и не могли быстро развернуться. Счет шел на вздохи, на удары сердца. От грохота копыт засадного полка содрогалась земля и небо – а может, это оглушал стук крови в ушах самого Романа.