– Елкин пень… – Всеволод тоже встал, отталкиваясь руками от земли. – Я как будто ходить разучился… Все на четвереньки тянет встать.

Но прежде чем пускать в путь, надо было сделать некое важное дело. Занятый им, Всеволод вдруг услышал за спиной изумленный крик. Обернулся, быстро оправляя порты и опасаясь, не увидел ли брат медведя. Или чье-нибудь тело… Но тот изумленными глазами смотрел на себя.

– Это что? Я чую, болит…

Подойдя ближе, Всеволод присвистнул: на бедре у Романа обнаружился толстый багровый рубец совсем недавно закрывшейся рубленой раны. Осознав, отчего у него все болит, Роман сунул руку под ворот рубахи и нашел похожий рубец на плече.

– Ты что, брат… Как из боя, – оторопело пробормотал Всеволод.

– А у тебя?

Однако, расстегнув собственный кафтан и задрав рубаху, на своем теле Всеволод никаких боевых отметин не нашел. Зато обнаружилась другая странность. Оба они были одеты в белые, чистые рубахи из плотного нового полотна. Под этими рубахами же обнаружились кафтаны и еще по одной рубахе, только очень грязной. Кроме верхних рубах, вся одежда и обувь оказалась грязной, потасканной, будто в ней многие дни сидели и лежали прямо на земле.

Братья в изумлении уставились друг на друга. Почему они надели по две рубахи, но одну – поверх кафтана, кто же так ходит? И каким образом верхняя осталась новой и чистой, когда по нижней вальки стиральные давно плачут?

Кафтан снизу, рубаха сверху – это приводило на ум перевернутость темного света и внушало жуть. Да на каком они свете?

– Пойдем куда-нибудь! – взмолился Всеволод. – Хоть узнаем, куда нас бог занес, в какое царство-государство!

В какой стороне скорее можно найти людей, ни один из братьев не знал. Выломали крепкий сосновый сук для посоха Роману и побрели наугад. По пути стали сравнивать, кто что помнит. Воспоминания их совпадали: оба знали, что приходятся сыновьями Глебу Романовичу, князю плечеевскому, но и его, и свою мать едва помнят, осиротели еще детьми. Зато хорошо помнят бабку по отцу, Феофанию Ростиславну, которая их вырастила, научила уму-разуму и заменила мать. Она сейчас должна быть в Плечееве. Если получится туда попасть, бабка уж наверное расскажет им все то, что они забыли.

– Если только мы с тобой не сто лет в лесу проспали, – заметил Всеволод. – Может, нас в Плечееве не помнит никто.

– Как это мы могли сто лет проспать?

– Ну если… чары какие на нас навели.

– Кто же навел? За что?

– Ну, есть же враги какие… Князья рязанские…

– Князья рязанские… Постой! – Роман остановился на тропе и взялся за голову. – Что-то такое было… смутно помню… с рязанскими князьями… Уж не война ли?

Война объяснила бы, откуда у него свежие шрамы. Но где ж тогда все войско, снаряжение? Одеты братья как на лов – в простые кафтаны, никакого оружия при себе. Да и вокруг никаких следов войны, сражений и пожарищ, тихо все, мирно, на полянах сеном сохнущим пахнет…

Шли медленно, Роман одной рукой опирался на посох, с другой стороны его поддерживал Всеволод. Раз-другой присели отдохнуть. Набрели на ручей, пересекавший дорогу, напились и умылись, отчего почувствовали себя бодрее. Отдохнули на больших камнях у воды и тронулись дальше. Версты через две появились на полянах сметанные стога, на лугу – пасущиеся козы, две-три коровы отдыхали в теньке березовой рощи, а потом показалось на гребне речного берега село.

Село было непростое: с краю стоял боярский двор. На ближнем лугу бродило немалое коровье стадо, появилась разная челядь, глазевшая на двух оборванных и грязных путников. На лицах отражалось изумление: вроде бы двое нищих, но какие-то они не такие…

– Люди добрые! – окликнул их Всеволод. – Бог помочь! Что за село? Кто хозяин?

– Б-боярин наш – Окинтий Селеверич, – сказал мужик, на вид посмелее прочих. – А вы кто, страннички? Куда путь держите?

– К боярину вашему и держим. Дома он?

– Он-то дома. – Другой мужик, постарше и деловитым выражением похожий на тиуна[45], окинул их неприязненным взглядом, засунув руки за пояс, и принял привычный повелительный вид. – Сядьте-ка тут в теньке, я спрошу у баб, что поесть от завтрака осталось.

– Нет уж, добрый человек! – решительно ответил Роман. – Скажи боярину, чтобы сам к нам вышел.

– Ишь чего! Ты в своем уме ли, странничек?

– Ступай за боярином! – повторил Роман, и старик, более не споря, похромал во двор: в этом голосе звучала привычка повелевать, до которой его собственной было далеко.

Боярин Окинтий, получив весть, что его требуют два каких-то нищеброда, по виду молодых и чудных, сначала озадачился, потом переменился в лице и поспешил на двор. Едва увидев гостей, всплеснул руками:

– Господи Иисусе! Княже! Ты! Роман Глебович, голубчик ты наш! – Боярин братьям годился в отцы. – И Всеволод Глебович с тобою! Слава Богу! Слава Пресвятой Богородице и Николаю Милостивому! Нашлись! Живые! А мы уж не знали, какому святому свечки ставить! Вот госпожа княгиня-то обрадуется, Феофания Ростиславна! Вот станет богу молиться на четыре стороны!

– Что… Когда ты нас… – Боясь, что потревожит раны, Всеволод отстранил боярина от брата, которого тот явно жаждал обнять, и не знал, как толком спросить. – Что, искали нас?

– Ну а как же, князюшка! Как же не искать! Как поехал ты князюшку встречать, а сам с ним вместе сгинул, с того самого часа ищут! Два дня искали, три искали! Весь Тайминский лес с псами обшарили, во всякое дупло заглянули!

– Тайминский лес? – Братья переглянулись. – Это ведь на запад…

– Верно, у самой уже Вронской земли! Брат тебя встречать поехал, как ты от князя вронского, Святослава Давидовича, из полона воротился, и только сошел с коня – разом вы оба и сгинули!

– Из полона? – почти перебил его Роман.

– Так война же была, и была божья воля попасть тебе в полон. На Бориса и Глеба Сеятелей[46] ушли вы, на Ирину-Рассадницу, сказывают, битва случилась при Ждиборе-граде, и с тех пор ты во Вронске был. На Зосима княгиня в Плечееве весть получила, и поехал господин Всеволод тебя встречать – и с тех пор ни слуху, ни духу от вас не было!

Роман изумленно взглянул на Всеволода и встретил такой же изумленный взгляд. Война. Полон. Вот откуда его раны!

– Ну, идемте же, идемте в палаты! – заторопил боярин. – Сейчас устроим вас, баню, за стол… Пятошка! Боярыню зови! Нунюша! Нунехия Кинфеевна! Какие гости у нас! Бегом сюда! Все сюда! Вот нам господь пожаловал!

Со всем почтением Окинтий проводил братьев в палаты, созвал семью и челядь. Истопили баню, отвели туда гостей, и там обнаружилось, что у Романа даже не две раны, а три, не считая мелких ссадин, от которых остались лишь белые отметины на коже. Боярыня Нунехия тем временем собрала на стол все лучшее, что было в доме. И она, и муж не уставали приговаривать, какая радость ждет княгиню Феофанию и весь народ, все землю Плечеевскую. Хозяевам явно хотелось узнать, где был князь с братом в те три недели, пока их безуспешно искали, обшаривая каждое дупло в лесу, каждый стог на лугах и каждую борозду в поле, но об этом Роман и Всеволод сами знали не больше, поэтому молчали.

Село, как выяснилось, называлось Угодово и лежало в двух днях пешего пути от Плечеева. Раньше братья о нем слышали, и с боярином Окинтием виделись, но мельком. На вечерней заре боярыня Нунехия отвела их в горницу, уложила на мягкие постельники и чистые настилальники, перекрестила, ушла, велев звать, если что понадобится. Оба улеглись, довольные, что отдохнут, что уже кое-что узнали. Оставалось загадкой, куда они исчезли и где были три недели. Боярин Окинтий обещал завтра дать им хороших коней и лично сопроводить в Плечеев, где их уже оплакали и чуть ли не панихиды отслужили. Братья радовались, что завтра окажутся дома. Но Феофания и прочий люд в Плечееве спросят, где они были. И что отвечать?

– Давай спать, брат, – сказал Роман со своей лавки. – Утро вечера мудренее, может, завтра что-нибудь прояснится.