– Напугали людей те чудеса нехорошие. Ну, помнишь, заяц бесовский, мыши на столе… Знамения дурные.

– И тебя, князюшка, напугали?

Апракса была близка к отчаянию, и страх перед трудным разговором таял. Что угодно, только не длить эту невозможную жизнь!

Роман содрогнулся и быстро перекрестился. Апракса заметила тень ужаса на его красивом лице и впервые подумала: а может, Роман видел что-то еще, не то, что видели все, а куда худшее?

– Ты еще что-то знаешь… нехорошее? Еще какие-то знамения были? Скажи, не томи!

Она придержала его за локоть и придвинулась близко, чтобы отроки не услышали ее слов, но Роман, даже не дослушав, отстранился. Мягко, незаметно для других, но без колебаний он сбросил ее руку со своего локтя и сделал шаг вперед. Апракса прикусила губу, чтобы не расплакаться у всех на глазах, посреди площади, не закричать. Он не просто не любит ее – он ее ненавидит, питает к ней отвращение! «За что? – хотелось ей закричать. – Что я сделала? Чем стала нехороша?»

Но смолчала, догнала и снова пошла рядом, не пытаясь больше к нему прикоснуться.

Однако этот мелкий случай так ранил Апраксу, что она не находила покоя. Вечером, простившись с Романом и боярами, направилась не к себе, как обычно, а на мужнину половину. Войдя, с любопытством огляделась: все убранство новое, резные лари, шитые полавочники.

– Госпожа? – Ей навстречу обернулся отрок, Богдалец, взбивавший подушки.

Удивился, будто сюда подземный Индрик-зверь с рогом на носу завалился. Апракса отметила: здесь управляется отрок, не девка румяная. От сердца немного отлегло, но она уже и не думала, что причина Романовой холодности – соперница.

– Мне нужно… с князем слово молвить, – пробормотала она, чувствуя себя застигнутой в неположенном месте. Будто явилась сапоги украсть.

Вспомнила, как они болтали с Богдальцем у крыльца во Вронске, пока Роман лежал раненый, а отрок за ним ходил. Спросить у него, в чем дело? Может, он знает? Наверняка же знает, кто же ближе к Роману, чем он! Но княжеская гордость не позволила: не настолько она еще отчаялась, чтобы признаваться простому отроку в своем горе и просить советов. Она хоть и неудалая, а все же княгиня плечеевская!

– Ты ступай, Богдалец, – ровным голосом сказала Апракса. – Я сама здесь все приготовлю.

Богдалец посмотрел на нее с явным удивлением, но возражать не мог и вышел. Апракса медленно прошлась по горнице, осматриваясь. Все здесь ей нравилось, от иконы до деревянных крючков у двери для верхней одежды – вырезанных в виде голов разных зверей на длинных шеях. Положила руки на крышку большого ларя, прошлась пальцами по резьбе. Открыла, осмотрела сложенные рубахи и кафтаны. Небось следит за ними Богдалец, но как хотелось бы ей самой доставать Роману одежду утром и убирать вечером. От его одежды так приятно пахло: собственный запах Романа удачно смешивался с греческими благовониями в маленьких мешочках на дне. Этот запах волновал, воодушевлял, притягивал, навевал ощущение его объятий. Апракса закрыла глаза, воображая, как Роман войдет и наконец обнимет ее. Ведь она его жена венчанная, это их право, даже обязанность. Их долг перед богом и людьми – любить друг друга. Апракса приехала сюда, чтобы любить, любовь зрела в ней, как гроза в туче, любовь была благословлена богом на венчании – а излить ее оказалось некуда.

Испугавшись, что Роман застанет ее за этим розыском, Апракса закрыла ларь и села на лавку. Уже темнело, и она зажгла свечи на столе. Сперва снизу и со двора слышались шум и говор. Вот раздались голоса у крыльца, простучали копыта – это бояре, попрощавшись с князем, разъезжаются по домам. Сердце билось, Апракса уже и не помнила, какие слова собиралась сказать Роману. Но теперь, без лишних ушей, она добьется ответа!

В тереме все стихло. Апракса напряженно ловила слухом шаги – вот-вот они прозвучат, будут ближе, совсем близко… Тишина.

В горнице совсем стемнело, лишь свечи разгоняли мрак. Уже совсем тихо во всем тереме. В столовой палате, поди, никого нет, светильники потушены, челядь все прибрала и разошлась спать. Где же Роман? С кем?

Скрипнула дверь. Апракса вскочила. Сердце заходилось. И чуть не застонала от разочарования – в дверь просунулась светловолосая голова Богдальца.

– Госпожа, ты бы шла к себе, – с виноватым видом посоветовал он. – Здесь тебе не покойно… и девка твоя тебя ищет.

– Где князь? – Апракса держалась за горло, словно готовясь перехватить рыдание.

– Господин к брату пошел ночевать. Поди, спит уже…

Молча Апракса прошла мимо отрока. Все они знают: она не такова, чтобы гоняться за мужем, который прячется от нее у брата, словно от кикиморы злой. Там он в безопасности.

Назавтра Апракса с трудом заставила себя выйти из горницы. Казалось, последний холоп на княжьем дворе знает, как вчера она пыталась поймать собственного мужа в его же опочивальне, а он сбежал и оставил ее с носом. Будто она прокаженная какая или так провинилась, что он ею брезгует. Утром она усердно занималась хозяйством, но войти в столовую палату оказалось трудно, как если бы та горела. Роман уже сидел на своем месте во главе стола; Апракса молча поклонилась, он ответил тем же. Беглый взгляд показал, что смотреть ей в глаза ему хочется не больше. Остальные, может, и нет, но Роман точно знает, что жена подстерегала его в горнице – иначе не ушел бы к Всеволоду, в их старую отроческую опочивальню. Богдалец небось и донес, кто же еще… Верный слуга.

– Завтра в село поедем с тобой, в Георгиевское, – сказала ей Феофания. – Покажу тебе тамошний скот, огороды, пруды. Рядом монастырь – там меня моя келлийка дожидается, покойная, тихая. Скоро уже оставлю все труды земные, стану душу спасать да за вас молиться.

– Благо тебе будь, матушка, – кротко ответила Апракса. – Охотно съезжу с тобой.

– Что – со мной? – Феофания переменила тон с благостного на ворчливый. – Это все уже не мое, это твои заботы. Тебе отныне и за скотиной глядеть, и за людьми. Чтобы скотники скот не портили, хворобы вовремя лечили, огородники гряды не запускали. А то хозяйка не доглядит – скотина передохнет, молоко у коров пропадет, гусеница да черви весь овощ поедят, чем будешь мужа и двор кормить? Муж спросит за худой стол, что будешь отвечать?

Она смотрела так строго, будто по Апраксиному недосмотру все эти беды уже произошли.

– Я буду стараться за всем глядеть.

Апракса отвечала спокойно, опустив глаза. Она видела, что старуха хочет вывести ее из себя, заставить заплакать, а еще лучше – огрызаться, отвечать непочтительно. Напрасно старается. Держа себя в руках, Апракса знала, что тем самым одолевает старуху и заставляет ее раздражаться и гневаться саму. Сила христианина – в кротости, учил ее отец Ивлой. Никогда Апракса не ощущала себя таким сильным бойцом, как сейчас, когда без возмущения отражала ее щитом нападки вздорной старухи. Перед ее болью вздорность Феофания была так – щекотка.

– Что бледная такая? – продолжала допытываться та. – Будто и не спала ночь.

Здоровым сном Апракса и правда похвалиться не могла. Мужа она уже не ждала, но за пологом дремы ее поджидал другой – тот, что дышал холодом и манил в постель из земли, под кровлей трав. Из этих снов с трудом удавалось вырваться: Апракса только тем и спасалась, что читала на ночь Псалтирь, псалмов по десять. Тогда могильный жених приходил ненадолго, и голос его был едва слышен, как из-за стены.

– Хорошо ли спишь? – допрашивала Феофания. – Может, сны нехорошие?

Что-то в голосе ее сказало Апраксе: старуха что-то знает. Она вскинула взгляд. Глаза Феофании, тускло-серые, были холодны, как пыльные камешки, но в них мерцало понимание.

Она точно что-то знает! У Апраксы в груди пробежал холод. Если старуха знает о наведенной порче, то понятно, почему на нее все так нехорошо смотрят. Весь двор следует за старой госпожой. И Роман тоже.

– В монастыре и помолюсь, чтобы Богородица дурные сны отогнала, – только и сказала Апракса.