– Это верно, – с неудовольствием одобрила Феофания. – Молиться – это всегда для души полезно. Особенно для женки молодой, кою грех везде подстерегает.

«Какой уж тут грех – живу, как инокиня, – подумала Апракса, – в трудах с утра до ночи и безо всякой земной радости». Но только молча поклонилась.

Она уже поняла: угодить Феофании она смогла бы только самой бессовестной лестью и уничижением. Смиряться Апракса готова была перед богом, но перед вздорной старухой хранила свою гордость. Она чай ничем не хуже, такая же княжеская дочь, того же Рюрикова корня.

На другой день отправились после завтрака. Старой княгине подали половецкую кибитку, и Апраксе та велела лезть туда же. Апракса предпочла бы поехать верхом, но сама поняла, что старуха посчитает это неприличным. Покачиваясь на ухабах, кибитка ползла через Княжью гору, вниз по склону к Нижнему городу, потом через ворота вала и посад на пристань. Сидеть под войлоком в обществе старухи было мало радости, но все же Апракса испытала облегчение, покинув княжий двор, где остался Роман. Его присутствие уже начало не будоражить ее, а угнетать. Но неужели так будет всю жизнь, думала она, глядя через открытую дверцу на улицы, где сновавшие по своим делам плечеевцы кланялись кибитке старой госпожи. Всю жизнь, сколько господь отведет веку, провести в этом молчаливом отчуждении от мужа? Даже не ведая своей вины?

На пристани отроки заботливо провели старую княгиню по мосткам на лодью, за ней прошла Апракса. Они сели, отроки взялись за весла и вывели лодью на гладь широкой Оки. Подняли парус, и лодья ходко двинулась вниз по течению. Апракса приободрилась: весело было глядеть с реки на высокий холм Плечеева, где улицы и площади взбираются по склону. День был ясный, солнечный, река и зеленая трава по берегам казались совсем летними, а желтизна деревьев придавала виду золотого блеска. Выше всего города сиял позолоченный крест Борисоглебского собора, колол глаз, как дневная пламенная звезда. На лугах противоположного берега еще гуляла скотина, подъедая последнюю траву перед долгим зимним заточением, и через какое-то время Феофания стала указывать: вон то стадо уже наше, и вон то тоже.

Миновали монастырь – с воды было видно купол каменного Георгиевского собора.

– Знаешь, откуда монастырь на сем месте взялся? – строго спросила Феофания.

– Расскажи, матушка, – кротко попросила Апракса.

Отец рассказывал о побоище, но выдавать свою осведомленность она не хотела.

Феофания охотно начала:

– Давным-давно на мысу, где нынче наш детинец, стояло святилище идольское лесного племени муромы. Пришел из Киева-города, по повелению князя Владимира, воевода по имени Рагуил, по прозванию Плечей, ибо был он роста богатырского и в плечах так широк, что не во всякую дверь проходил. Велел он муроме собраться к их мольбищу, чтобы князю Владимиру клятву покорности принести и дань заплатить. Не захотела мурома, собрала войско и встала перед мольбищем. Тогда отошел Плечей и встал станом со своими полками. В день Успения Богородицы случилась между ними битва великая, и одолел Плечей мурому, ее князей да волхвов перебил и разогнал, мольбище разорил, идолов в Оку пометал, а на том месте выстроил город, в его имя названный, и был там первым воеводой. То урочище, где он стоял перед битвой, с тех пор прозвали Становищем. В память той битвы была там заложена церковь Успения Богородицы, и звали ее в Плечееве Богородица на Стану.

Этого Апракса не знала и слушала с любопытством, осматривая широкие луга и золотые перелески, где стоял, оказывается, в шатрах Владимиров воевода Рагуил. Наверное, нынешний Рагуил Елизарьевич, Всеволодов крестный брат, в честь того древнего наречен. А может, и правнук его какой. Рассказ воодушевил саму Феофанию: видно было, что она любуется этим место и гордится древней славой своего города. И Апракса подумала: дай ей бог самой прожить здесь сорок лет, и она будет так же любить здесь каждый перелесок и гордиться. Ведь здесь так красиво!

Но потом Феофания нахмурилась.

– Сюда, к церкви Богородицы, позвали нечестивые князья рязанские Глеб и Константин Владимировичи суздальских и владимирских князей, будто бы желая с ними мир утвердить. Я тогда молодка была, тебя не старше, едва сынка, Глебушку, родила. На тот совет приехали отец мой, Ростислав Борисович, и брат меньшой, Всеволодушка. Они с открытым сердцем пришли, а те аспиды на языке держали ложь ядовитую, а в душах своих черных – замыслы губительные. В шатрах пир устроили, пива, меда, вина наливали полные чары. Не ждали князья суздальские беды. Как все от еды и питья ослабели, дал знак нечестивый князь Константин, Святополк Окаянный в новом обличии, и ворвались в шатры его отроки с мечами булатными, и посекли князей суздальских, как травушку шелковую…

Феофания заговорила напевно, будто былину пела под гусли. От искреннего чувства голос ее перестал быть таким скрипучим, в нем послышалась молодая звучность, и Апракса, удивленно расширив глаза, вгляделась в ее лицо. Но это была не былина про Илью Муромца: под вражескими мечами пали самые близкие родичи Феофании, тогда еще не старой, а молодой княгини, и в тусклых глазах ее блестели слезы.

– Брат мой, отрок, Всеволодушка, вырвался из шатра того, – продолжала Феофания, и теперь ее голос явственно дрожал от плача. – Пробежал… ангел его перенес, видно… до самой церкви Успенской. Вошел в нее, к алтарю припал… След кровавый за ним тянулся. Думал, здесь спасение найти, что не посмеют убийцы в храм божий войти. Да уж сильно тяжкие раны ему нанесли… Там он и умер, у алтаря. – Феофания закрыла лицо рукой и продолжала глухо: – Меч свой успел спрятать, чтобы убийцам не достался. И где он – не ведает никто. А Всеволодушку там и похоронили, при церкви. Хотели со всеми прочими домой увезти, в Суздаль, а только на всякую ночь гроб его снова у Богородицы обретался. Дважды так он возвращался, а потом поняли, что не желает он уезжать, желает у Богоматери под покровом остаться. Для вечной памяти о грехе убийц и смерти своей безвинной.

Апракса сама чуть не заплакала, воображая этот ужас, эту напрасную попытку спастись от убийц: Всеволод Ростиславич бежал, но смерть уже проникла в молодую грудь и он нес ее с собой. Того Всеволода она невольно воображала точь-в-точь похожим на этого, плечеевского, Всеволода Глебовича, и острая жалость ранила ее душу.

– Матушка моя от горя так и не оправилась, – глухо из-под ладони закончила Феофания. – Постриглась в инокини, потом пришла сюда и здесь при церкви, основала обитель Георгиевскую, и каменный храм Святого Георгия поставила. Там она смерть приняла, там и я дни мои окончу, близ могилы… могилок моих родных.

Апракса вздохнула. У нее не было брата, но если бы все это случилось со знакомым ей Всеволодом, она бы тоже все глаза выплакала.

– А убийц окаянных, – Феофания отняла руку от лица и сурово взглянула на Апраксу, – не простил бог! Нет, не простил! В грехах жизнь они свою покончили и сатане в пасть отправились! Сколько бы ни каялись, нет им прощенья. Кровь брата моего по се поры на полу перед алтарем видна – сколько ни мыли, не смогли отмыть! То знак гнева божьего, проклятья, что весь род их нечестивый на себе несет во веки веков!

Сказав это, Феофания отвернулась и стала смотреть на Плечеев, уже отошедший на несколько верст – только звездочка золотого креста виднелась на вершине мыса. Апракса сперва удивилась злобе в голосе старухи, а потом опешила. Да ведь это Феофания о ней говорит, об Апраксе! О ее отце, обо всей семье! Те Глеб и Константин были братьями ее деда. Она вспомнила, как неохотно отец, Святослав Давидович, рассказывал о том избоище ей и сестрам в начале лета. О пятне крови на полу церкви не помянул.

От новой мысли Апракса застыла. Неужели она тоже несет на себе это неотмолимое проклятье? И Роман ведь знает обо всем этом. Не потому ли он чуждается ее, что в его глазах она проклята, как внучка самого Каина?

От ужаса у нее похолодели руки. Она ни в чем не виновата перед ним, но не избавится от дедовой вины.