Но почему же Роман был приветлив с ней во Вронске? Ведь повесть об избоище он знал и тогда. Неужели уже на свадьбе или близ нее он узрел еще какой-то знак, говорящий, что брак его с девушкой из той семьи божьего благословения не получил?

***

В этот вечер, улегшись в постель, Апракса даже не вспомнила про докучного могильного жениха. Мужа она не ждала – так привыкла, что он не придет, что явись он вдруг, она бы удивилась, и, как Богдалец недавно, мысленно спросила бы, чего ему здесь надо. Она лежала на спине, на мягкой подушке, и смотрела в темную кровлю, но видела перед собой не потолок, а пол. Пол церкви Успенья Богородицы на Стану, которая теперь находилась в сердце Георгиевского монастыря на Избоище. Старая, двухсотлетняя церковь была деревянной, пол в ней настелили из расколотых бревен, но подновляли лет пятьдесят назад. Перед алтарем и впрямь виднелось несколько размытых, разных очертаний и величины, темных пятен. «Вот кровь брата моего Всеволода! – грозно сказала ей Феофания, показывая на пятна. – Вопиет к господу и вечно будет вопиять!» Апракса тогда только перекрестилась и принялась молиться. Хорошо, что стада и хозяйство в селе Феофания показала ей до того – после Успенской церкви она бы козу от Индрика-зверя не отличила. Не могла избавиться от зрелища: израненный отрок, в крови, залившей изрезанную клинками нарядную цветную одежду, шатаясь, вбегает в храм, а смерть незримо сидит у него на плечах. Он падает на колени, меч выпадает из ослабевшей руки, а потом он и сам валится лицом вниз, не имея сил даже молиться вслух. В ушах стоял горестный вопль боли и горя от предательства. А кровь течет из его ран на деревянный пол, окружает его красным озером, пока сердце не замирает и не перестает гнать ее по жилам. Сохнущая кровь впитывается в истертые доски…

Если Роман когда-нибудь мысленным взором видел это все, то и неудивительно, что ему противно смотреть на свою жену из проклятого рода убийц. И ведь все это не новость – она знала об этой вражде, знала, почему во Вронске все ждали, что Феофания не даст благословения на их с Романом брак. Все понимала ее мать, всеми силами противясь сватовству, этого опасалась Мамышиха. Этого боялась Мария, когда твердила, что лучше пойдет в Троицкий монастырь, чем поедет в Плечеев. Она, Апракса, всем этим пренебрегла. Уверила себя, что где любовь – там бог, а где бог – там мир и лад. Любить Романа она была готова и ждала, что все остальное уладится само собой. Она привезла любовь сюда, запечатанную в своем сердце, как огонь в сосуде. Но там она и оставалась, не в силах рассеять этот мрак и разогнать холод. Вражда оказалась стеной каменной, и вот она стоит, упершись в нее, и не знает, как сделать хотя бы шаг.

Но Апракса и сейчас не могла смириться с мыслью, что муж не примет ее любовь, что она обречена на бесплодное, безлюбовное супружество, и будет влачить его, словно кандалы железные. В ее душе нет зла, есть только любовь. Та самая, что долготерпит, милосердствует…

Но как донести ее до Романа? Она, кажется, испробовала все, пыталась с ним поговорить, добивалась встречи наедине, молилась… Молилась у того алтаря, у могилы под стеной храма, где стоит серый каменный крест с выбитой надписью: «Господи спаси и помилуй отрока Всеволода. Его сестра и мать Анна поставили крест. Сделал Марх». К могиле их подвела игуменья, матушка Валина. Апракса уже знала, что в миру она старшая сестра боярыни Лексаны, и правда увидела сходство. Только если Лексана и на шестом десятке сохранила порыв и задор, то мать Валина отличалась нерушимым спокойствием, в котором, однако, ощущалась доброта, и Апраксе она сразу понравилась. При ней и общество Феофании переносить стало легче: чувствовалось, что мать Валина не винит молодую княгиню за грехи ее старшей родни и только жалеет.

У могилы обнаружилось несколько других молящихся. Рассказывали, что уже не раз здесь посылалось исцеление разных недугов. Зато один мужик, вздумавший спьяну встать на могилу Всеволода, обезножил и лежал лежмя несколько недель, пока не догадался вымолить прощения у отрока.

Апракса тоже просила прощения, хоть и не для себя. Может, отрок Всеволод Ростиславич простит ее и откроет для нее сердце внука своей сестры.

Если же нет… Апракса смотрела в темноту над собой, видела сорокалетнее кровавое пятно, и могильная непроглядная тьма обступала ее со всех сторон. Огонек лампадки возле Спаса не мог ее рассеять. Если она не добьется любви Романа, то лучше ей умереть, – это она сейчас понимала совершенно отчетливо. Умереть и быть погребенной в Георгиевском монастыре, под сенью старой Успенской церкви, где хоронили всех плечеевских княгинь. Едва ли мертвые предшественницы оттолкнут ее, самую неудачливую из них. Тогда люди пожалеют ее и будут говорить: вот бедняжка, и года замужем не прожила!

От жалости к себе на глаза просились слезы. Но не рано ли ей ложиться в могилу? Если она хочет жить, надо что-то делать. Что? Все обычные средства она испробовала. И впрямь, что ли, как Евланья советует, наговорить печной дым и послать его за огненным змием?

Однако это надо суметь. Вот была бы здесь Мамышиха… У няньки находилось средство от любой малой беды, но Апракса не сомневалась: и от большой беды нашлось бы тоже. Вот ведь горе, что бес ее унес! Апракса принялась молиться за упокой: «Помяни, Господи, рабу твою… Мамышиху, прости согрешения вольные и невольные, избави от вечныя муки и огня геенского…» Охти, она даже не знала крестильного имени своей няньки! И княгиня Варвара не знала. Так и шло – Мамышиха да Мамышиха…

«Пусть и согрешила, но не отступила от Тебя, до последнего часа веровала…» Ох, так ли? Апракса вспоминалось, как странно, многозначительно переглядывались мать и Мамышиха, да и Мария с ними, косились на нее, Апраксу… Что-то здесь было нечисто, но что? «Милостив буди, и помести ее среди святых твоих, ведь нет человека без греха…»

Под опущенными веками скользила серовато-синяя река, отражавшая светлое небо, зеленые берега с золотыми березовыми перелесками. Вот опять та береза над неведомой могилой – Апракса так привыкла к ней, что перестала бояться. Чей-то голос зашептал:

– Чад-чадок, дым-дымок, я тебе наказываю: возьми мои речи, вынеси на ветер. Двенадцать ветров буйных, братьев родимых! Старший ветер – Северьян, второй ветер – Андреян, третий ветер – Димитриян! Летите по белу свету, во чистое поле. В чистом поле стоит огненный столб, над ним вьется огненный змий, хочет лететь и высушить реки синие, озера глубокие, мхи и болота сырые. Я тому змею поклонюсь и покорюсь: ох ты еси огненный змий! Не суши ты реки и озера, и мхи, и болота, не пали сырые деревья, пеньё да колоды. Подлетай ты в восточную сторону, в высокий терем, во нову горницу, на постель пуховую. Разожги и рассуши ты сердце и душу Романа, сына Глебова, чтобы тосковал и суховал по мне, Апраксе, чтобы его ретиво сердце огнем горело, а кровь горячая ключом кипела…

Сонная глубина затягивала, голос отдалялся, и никак не удавалось зацепиться за него, задержаться. Апракса узнала его – это Мамышиха шептала ей «сильное слово», и боялась заснуть прежде, чем дослушает до конца.

Кровь горячая… ключом кипела… кровь на полу перед алтарем… Апракса отталкивала от себя образ крови, ключом бьющей из ран невинного отрока, но и понимала: если она не одолеет вражду и отчуждение, та кровь никогда не сойдет с истертых дубовых плах. Мелькнуло вдруг лицо – красивый отрок с вьющимися волосами, улыбка ярких губ напомнила ей кого-то живого… От ужаса, что его вот-вот ждет смерть, Апракса простонала – и очнулась.

Перекрестилась, подумала еще помолиться. Но в памяти всплыло: чад-чадок, дым-дымок… Она помнила все до последнего слова.

Ах, Роман Глебович! Был бы ты сейчас здесь, подле супруги своей молодой, и не мерещились бы ей то мертвецы, то огненные змии. Острая тоска наполняла сердце: Апракса перевернулась, пряча лицо в подушку. Но вместо покоя нашла там решимость: она поклонится даже огненному змею, лишь бы залучить мужа на его законное место. Любовь долготерпит, но средств не разбирает: молитва или заговор, годится любое орудие, лишь бы пробить дверь в упрямое сердце.