Всеволод глубоко вздохнул. Эта странная девка внушала ему и опасение, и уважение. Его смущала не только своя нынешняя уязвимость и зависимость от ее воли. Было чувство, что ему нужна не только ее помощь, но и ее доброе мнение. Всеволод привык к обществу уважаемых женщин – Феофании, Лексаны, матери Валины. Но сейчас перед ним была девка одних лет с ним, и он не мог нащупать верный путь, как с ней разговаривать. Она же смотрела на него с жадным вниманием, но без робости. Пятнам на его лице не придавала никакого значения, так что Всеволод ощутил себя почти прежним, и это принесло облегчение.

Но лицо можно очистить, а вот в душе ему прежним уже не стать.

– Поклянись, что никому не расскажешь, что я тебе скажу. Почти никто не знает, а если в народ слух выползет, вся земля наша прахом пойдет.

«Я все знаю!» – чуть не сказала Елеса, но опомнилась: он ведь тут же спросит: «Откуда?» И не надо ему даже заподозрить, что истинный виновник его беды ночами спит вот на этой печке, и только удачей его сейчас нет в избе.

– Печью-матушкой клянусь. – Елеса положила руку на печь.

– Мой брат, Роман… Он от моей руки погиб. Огненный змий… заморочил меня, да и всех в доме. Среди бела дня в Романа перекинулся, да так, что ни я, и ни Апракса, жена его, и никто не отличил.

«Апракса их различала», – подумала Елеса, но смолчала.

– Апракса, видать, сочла, что к ней огненный змий в Романовом облике пришел. Я слышал, как она ему сказала: ты враг мой, жизнь мою загубил, обманул… А истинный-то змий в Романовых покоях засел, я его там видел. И я… по ошибке брата саблей… одним ударом насмерть. На меня кровью плеснуло, я думал, змиева кровь, оттого и горит. А это кровь моего брата была… Никто не мог вылечить. Ты смогла. Если только это не Богдалец… Он ведь мне твою закваску привез.

– Ну уж нет! Это я тебя вылечила. И помогла моя закваска потому, что судьбы божии велят нам с тобой под венец идти. Согласишься – будешь прощен и исцелен.

– Не будет тебя счастья от такого мужа! – с тоской убеждал Всеволод; занятый своим, он не понял ее последних слов. – Брось ты эти мысли. Возьми, чего привезли, платья, узорочья. Иди за хорошего какого парня…

– Всеволод Глебович, свет мой!

Елеса встала и подошла к нему вплотную. Он встал, глядя в ее поднятое к нему лицо и чувствуя, как от одного ее близкого присутствия что-то меняется в нем самом.

– Всеволод Глебович! – Елеса положила руку ему на грудь. – Это ты пустые эти речи оставь. Погляди – узнаешь?

Она подняла руку и показала ему кольцо на пальце. Всеволод взглянул на него с недоумением, потом в глазах его что-то дрогнуло и он безотчетно схватил ее за руку.

– Это же… то кольцо… мне Апракса дала!

Получив кольцо от Апраксы, он собирался выполнить ее просьбу – бросить в прорубь, но выйти к Оке в ближайшие дни ему не случилось, он оставил кольцо где-то у себя в горнице и забыл о нем.

– Узнал, стало быть.

– Откуда оно у тебя?

– Ты мне его подарил.

– Я? Нет, его не было, я не посылал…

– Ты сам мне его передал. Во сне я тебя видела, тогда и злат перстень получила. Не уйти нам друг от друга, свет ты мой. Поклянись, что берешь меня в жены, и поедешь назад в Плечеев здоровым.

Всеволод держал ее руку в своей, словно рассматривая кольцо, хотя смотреть там было не на что. Потом поднял взгляд и посмотрел Елесе в глаза: серо-зеленый омут, неожиданно светлый меж черных ресниц. Она стояла так близко, и Всеволода охватило волнение, и мучительное, и приятное. Словно в хорошо известных местах вдруг открылись новые широкие дали, залитые солнцем, сулящие волю и веселье. В голове теснились мысли, для которых он не находил слов. Несколько месяцев назад, в солнечный день Романовой свадьбы, Всеволод тайком мечтал, чтобы и для него поскорее нашлась лебедь белая. Воображал ее себе весьма смутно, хотел только, чтобы была красивая и румяная, с веселым блеском глаз. Княжна Рюрикова рода, ровня ему – а как еще-то? Но с тех пор Всеволод заметно возмужал умом. Роман взял в жены именно такую: княжну Рюрикова рода, красивую, умную, сердечную. Ее опутали злыми чарами, связали крылья ее любви, отняли счастье-долю. А Роман, стоявший с ней под венцом, испугался и отступил. Узнав от Феофании, в чем был корень бед, Всеволод много думал об этом, и теперь ему уже не казалось удивительным, что Апракса в тот злополучный день винила Романа в своей гибели. Может, она вовсе и не перепутала их, Романа и змия. В сказках чего только не сделает витязь, чтобы спасти жену от злых чар, снять кожу лягушачью, достать из Нави. Роман, хоть и был молодец молодцом, сбежал от Апраксы. Она его из погребов глубоких вытащила, чужого тогда ей человека, – а он свою жену венчанную там и бросил.

Никого из родных не желая винить, Всеволод понял, в чем была их беда. И последние бабкины напутствия запомнил. Теперь он смотрел на Елесу с мыслями не о том, довольно ли она хороша собой и родовита для его жены, княгини плечеевской. О другом – сможет ли он быть с ней и за нее, что бы ни случилось?

Но нет такого блюда самовидного, чтобы в собственное будущее заглянуть. Однако, глядя в это миловидное и загадочное лицо, Всеволод уже чувствовал: эта девушка – внезапно обретенное сокровище. Еще утром он о нем не знал, а теперь не знает, как жить без него. В ней он обрел опору, хотя до того и не догадывался, что нуждается в опоре. А теперь в душу веяло неведомым ранее теплом, сердце раскрывалось, как цветок расправляет лепестки под солнцем. Никогда ранее не знал он столь отрадного чувства и даже вдруг на себя вчерашнего взглянул будто со стороны.

– Хотел я быть витязем удалым, как святой мученик Георгий, змия лютого зарубить, – тихо сказал Всеволод. – Того не дал мне господь. Апракса хотела змия вражды старой одолеть любовью к мужу. И ей чужая злоба крылья подрезала. Я… если сумею… сделать то, что ни она, ни Роман не сделали… Венец хранить, пусть бы сорок змиев передо мной встало… может, тем искуплю свой грех? Любить – оно иной раз труднее, чем змия воевать. Я было думал, что моя хворь – Каинова печать, а ты ее сняла простой закваской… Может, это бог знак мне дает, где я прощение найду. Но ты пойми, Елеся… нам легко не будет. Никто же не знает и знать не должен, что я – братоубийца и за это должен прощения искать. Нигде такого не было, чтобы князь Рюрикова рода на крестьянской дочери женился. И бояре, и люди все возмутятся… Еще поди, владыка Василий венчать запретит.

– Боишься? – с пониманием спросила она, чувствуя, как согрело ей душу его «Елеся» и «нам».

– После того, что было, чего уж мне бояться?

– Поклянись, что возьмешь меня в жены.

Всеволод выпустил ее руку, расстегнул кафтан, вынул золотой крест со сканью и мелкими каплями ярко-зеленого самоцвета-смарагда. Поднес к губам, глядя в глаза Елесе. Ощутил в этот миг, как словно мечом отсекло его прошлое, – и было того не жаль.

Глаза Елесы осветились радостью: она ему поверила. И эта радость так согрела сердце Всеволода, что он, не ожидая приглашения и не помня о своей «красоте», выпустил из пальцев крест, наклонился и нежно поцеловал приоткрытые в ожидании губы своей невесты.

– Сынок… ты же шутишь?

Иерофей говорил с мольбой и одновременно имел такой вид, будто пытается проснуться.

– Вот упрямая девка, еж ее за ногу! – выбранился Ратимир. – Княже, не надо тебе было самому ездить, я же знал! Говорил же – пошлем кого-нибудь… Давай ей отрока какого дадим, коли так замуж охота. Вон, Иванка Рябой все неженатый ходит, а его какие уже годы!

– Поздно, дядька! – ласково ответил Всеволод. – Я крест поцеловал, что женюсь, крест ломать не стану.

Был он весел, и мысль отдать Елесу какому-то Иванке была для него так же нелепа, как отдать отроку княжий стол и город Плечеев. Упомянув о кресте, он вспомнил, как целовал саму Елесу и как сладость того поцелуя пронзила тело и душу золотым солнечным лучом. Иванке? Отдать Иванке самое лучшее, что послал ему в жизни бог?