***

Апракса снова проснулась с ощущением объятий, но уже не удивилась. Повернулась, желая сказать «уходи!», но горячие губы поцелуем закрыли ей рот, не дав вымолвить ни слова. На миг она застыла, но жар поцелуя растопил ее решимость. Она расслабилась, отвечая, вслепую провела рукой по голове того, кто ее обнимал. Волосы мягкие и длинные, слегка вьются, лоб, нос и брови не те, что у Романа… Огненный змий снова был здесь и уже не притворялся ее мужем. И она с глубоким вздохом покорилась тому единственному, кто приносил ей любовь.

***

На исходе долгой ночи предзимья Елеса проснулась и сразу вспомнила: как там отец? Хотела встать и проверить, принял ли Ермолай человеческий облик, но ее отвлекло легкое мерцание под крышей избушки. Вздохнула: небось от усталости и всех волнений в глазах рябит. Потом сообразила: да это же Ильян возвращается! В Милове он проникал в избу через печную трубу и выползал из устья, но в избенке печка была черной, каменной, без трубы, а заслонку на оконце Елеса задвинула, когда ложилась, чтобы подольше сохранить тепло.

Вытянув руку, она пошарила на том месте, где Ильян ложился, и нашла пустую сенную подстилку. Лежа на спине, Елеса широко раскрытыми глазами смотрела, как медленно опускается прямо на нее облако огненных искр. В темноте это было так завораживающе красиво, что она даже забыла о беде с отцом. Облако зависло на ней, потом вытянулось и скользнуло на пол. И вот уже рядом с ней лежит Ильян – тяжело дышащий, усталый. Его глаза были открыты, в них горели огоньки. Его глаза горели даже без внешнего света, внутренним огнем; иной раз девки, встречавшие сумерки в его обществе, замечали и взвизгивали, но он отшучивался.

– Куда ж тебя носило? – вздохнула шепотом Елеса. – Матушка только легла.

– Она меня любит, – тихим хрипым голосом ответил Ильян.

По отстраненному выражению его лица Елеса сразу поняла: он говорит вовсе не об Агнее.

– Она?

– Апракса. Она любит меня. Не его.

– Ты что – ей показался? – в ужасе ахнула Елеса. – Как есть? Может, еще назвался?

Если в Плечееве узнают, откуда приходит огненный змий и под какой личиной скрывается… Им всем не жить, всей семье. Или бежать куда-нибудь за тридевять земель, заметая следы. Но как бежать, если Ермолая нельзя трогать с места? Да и можно будет не скоро, если он выживет.

Ильян не ответил. При свете его собственных глаз Елеса смотрела в ошарашенное лицо своего брата-беса.

– Я теперь… – словно в забытьи проихрипел он, – я им всем теперь хвосты прищемлю. Всем им, кто ее со свету сжить пытался. И жабу ту старую, и муженька этого трусоватого. Говорят, я – бес. Да это он бес, тварь жалкая. Такая жена ему досталась, из поруба его вытащила. А он ее от венца и бросил.

– Но она же ему мертвеницей виделась. Потому что у нее в подушке мертвая кость Балаболова и колечко его. Ты там бываешь – достань поклад! Сожги, и спадут с Романа чары.

– Вот еще! – фыркнул Ильян, пустив в темноту избы пучок огненных искр. – Теперь она моя. Я ее люблю.

– Если любишь, то дай ей жить, как люди живут. Ты ее погубишь только.

– Она моя. С тех пор как я ее узнал, со мной такое что-то делается… Елька, я не знаю, как сказать. В груди что-то… и бьется, и болит, и радуется. И так жалко ее. Я им отомщу.

– Вот бог наказал! Ильяшка! – Елеса схватила его за плечо. – Да мало ли тебе девок? Ты их сколько уже перещупал, чего в ней такого?

– Много ты понимаешь, ушастая! – отмахнулся Ильян. – Те девки… никто же не знал, кто я такой. Наши думают, я просто парень, те бабы, куда меня носит, своих мужиков сгинувших любят, а не меня. А Апракса – она знает. Знает, кто я есть. И все равно…

– Не может она тебя любить! Человек человека любит!

– А как же матушка? Она-то отца любит…

– Молчи! – Как недавно Апракса, Елеса зажала ладонью рот Ильяна, но он только отвел ее руку. – Вот бог наказал…

Огненный змий, влюблявший в себя девок одним своим появлением, впервые в жизни влюбился сам. Что там впервые в жизни – раньше Елеса и не думала, что он это может. Для любви надобно душу иметь, а откуда она у беса? Но ведь жалеть и сострадать умеет только душа! Кто на чужие страдания плюет, того и зовут бездушным. До сих пор Ильян был таким, иного от него никто не ждал. Но теперь – неужели Апракса поделилась с ним душой?

И, стало быть, Ильян раньше Елесы проведал, кто такой у них отец. Ну, знамо дело, на Ермолая-то Ильян в облике змия много раз смотрел сверху и все про него понял. И молчал! Но он прав: теперь Елеса поняла еще кое-что, чего не заметила в разговоре с матерью. «Кого еще мне было полюбить…» Агнея вышла за полуволка и тем привязала его к роду человеческому. Своей любовью. Теперь то же самое на глазах Елесы происходило с Апраксой и Ильяном. Что из этой связи вырастет?

Вот бог наказал…

Неуспех в поиске миловской колдовки так подкосил Феофанию, что она слегла. Если раньше, с самой Романовой свадьбы, на княжьем дворе царило тревожное ожидание неведомых бед, то теперь бояр, дружину и челядь охватило уныние: беды уже пришли. Обе княгини, старая и молодая, оказались больны и не выходили из своих покоев. Княжий двор, на краткое время получивший двух хозяек, теперь не имел ни одной, и заправлял всем отрок Богдалец. Каждое утро он передавал Игнату-ключнику повеления Феофании, от ее имени следил за работами, потом докладывал, однако Феофания выслушивала его довольно равнодушно, не входила, как прежде, во всякую мелочь. Кроме Богдальца, она допускала к себе отца Клавдия и Вивею. Оба внука каждый день приходили ее проведать, но она принимала их очень неохотно и сразу начинала жаловаться на усталость.

Все знали, что тому причиной. Огненный змий являлся каждую ночь и рассыпался искрами над теремом. Стрелять по нему после того первого раза больше не пробовали, опасаясь, что его ответный выпад сожжет и противников, и весь двор. Рваться в покои Апраксы тоже оказалось делом непростым: по косяку двери бежало пламя, веяло жаром, отталкивая людей.

Близились Платон и Роман Зимоуказатели[123], луга и поля вокруг Плечеева покрылись снеговым одеялом, Ока встала, и по ней пролегли следы санных полозьев. Декабрь пролетит, а там Святки – страшное время, когда темный свет свободно проникает в белый. Этой поры ждали с ужасом, ожидая всеобщего крушения, и постепенно этот невысказанный ужас от княжьего двора расползался по Нижнему городу, по посаду и окрестным деревням. Колесо года никак не остановить, и каждое утро ближний круг, кто знал о змее, просыпался с мыслью: нужно сыскать средство избыть врага, иначе он избудет всю княжью семью.

В первые дни декабря, когда при свечах в расписанной палате подали завтрак, боярин Иерофей заметил, что Лексана с утра хмурая. Хмуриться ей было несвойственно, и боярин обеспокоился:

– Что с тобой, Лесенька свет мой Богуславна? Нездорова? Сон дурной видела?

– Сон видела, – подтвердила Лексана. – Будто захожу я в палату престольную, и Роман на столе сидит, нарядный такой, в шапке княжеской. Все наши бояре перед ним стоят, кланяются. А я смотрю на него и понимаю: да это не князь вовсе, а змий! Как, думаю, они не видят, – лицо вроде то, а вроде и другое, и глаза другие, и улыбочка такая блудливая! Сроду наш Роман Глебович так не улыбался! А тут он заметил, подмигивает мне этак: мол, помолчи, старуха, коли догадалась, не выдавай меня!

Иерофей не стал ее утешать: мол, сон пустой, не тревожься. Вместо этого он взял в кулак свою белую бороду с двумя черными полосами под углами рта и покачал головой:

– Как бы сон-то не в руку. Дождемся еще, что не одной Апраксе, а нам всем бес будет вместо князя являться.

– Ну а сам-то князь? – Лексана подалась к нему через стол. – Самому-то что – и нужды нет, что у его супруги что ни ночь огненный змий гостит, на перинах пуховых валяется, шутками разными забавляется? Я не знаю, что за блажь ему в голову ударила, что он со снятия венцов к жене не захаживал, но уж теперь-то, когда знает, что вместо него там змий угнездился! Чего дожидается? И сейчас не хочет о собственном добре порадеть?