Старец до утра молился, просил господа бесовское наваждение отогнать. А утром смотрит – опять младенец у него на пороге лежит. Тут и смекнул: не его бес морочит, а дитя то – обертун! Ночью волк, а днем дитя. И не нашла его та волчица, а, видать, родила. Понял старец: нельзя это дитя людям отдавать, убьют его или назад в лес выкинут. Потому волчица ему и принесла: верила, что он-то позаботится. Они, волки, как увидели, что он дитя у себя оставил, целое приданое натащили: сорочек каких-то, рушников. Иной раз мокрое – видать, у баб отняли, что стирать на речку пришли. Так и зажили: днем старец дитя козьим молоком кормил, а ночью волчица ему мяса приносила. Старец его сам окрестил, имя дал Ермолай, по тому дню, когда его увидел. Думал, крещением снимет с него волчью шкуру, да не совсем так вышло: стал он уже не всякую ночь, а только на полонь оборачиваться. А потом, как дитя подросло и отроком стало, сыскал ему и наставника – батюшку моего, Ильяна Даниловича…

Агнея замолчала. Елеса тоже молчала, укладывая все услышанное в голове. Раньше она знала, что ее отца вырастил лесной инок Еразм, но не знала, откуда отрок у него взялся, – и думала, что это никому неизвестно.

– А ты когда узнала? – шепотом спросила она мать.

– А вот тогда, когда мы с ним оба сиротами остались и он ко мне по ночам в село захаживать стал. Сдумали мы вместе жить – тогда он и рассказал, что родила его волчица лесная и сам он, статочно, волком родился, а потом уж на день стал в человека оборачиваться. И волчицу ту он помнил, и братьев своих – волков. Они еще лет десять к нему в избенку приходили. С собой в лес водили, дичь ловить учили. Он говорил, тогда и научился языку звериному.

– Святые наши дедушки… – Елеса вообразила себе этот разговор юной девушки-сироты и парня, вовсе не имевшего родни среди людей. – Как же ты решилась? За волка… замуж пойти?

Агнея вздохнула.

– Ну а кого мне еще было полюбить? Одна я осталось, а он моего отца знавал. Собой был парень недурной, рослый, сильный, молчаливый, взгляд сумрачный, в глазах огонь… Ну а девка… Сама знаешь. Ей чем жених чуднее, тем желаннее. Нравился он мне, ни на кого был не похож, я и думала: выйду за него, он меня разным хитростям-мудростям научит, каких мне без него никогда не превзойти. Так и стали жить: он меня мудростям учил, а я его… людскому житью. Ты не знала, каким он поначалу был. Как ты подросла, он уже совсем стал мужик как мужик. А что в полонь на волчьих лапах в лес убегал, так этого, кроме меня, никто не видел.

– Но как… – Елеса снова взглянула на мать. – Как могло выйти, что у пары волков родился человек, пусть даже и обертун?

Агнея глубоко вздохнула.

– Этого, статочно, никто не знает, – с колебанием сказала она. – Старец не знал и рассказать не мог. А вот батюшка мой…

– Что?

– Уже когда сам стал Ермолая учить-наставлять… Припомнил кое-что. Еще пока моя матушка девкой была, случилось некое диво. В Плечееве затеяли свадьбу играть, сын боярский жениться хотел. Да прямо на свадьбе жених волком обернулся и прочь убежал. Так и не воротился. Видно, сильные чары были наложены. Много тогда было об этом разговоров, матушка тоже слышала и запомнила: на всех супрядках об этом толковали. Батюшка мой мыслит: что, если волк, с которым старец беседовал, тот бывший жених и есть? Он в лесу-то себе в пару волчицу нашел, родил от нее щенят. А из тех щенков один-единственный в батюшку пошел, обертуном получился.

– Может, не единственный?

– Бог его весть, но Ермолай других таких, как он, не встречал. А тот старый волк долго еще к нему ходил повидаться. Лет пятнадцать. Потом исчез – видно, конец ему пришел. Такие обертуны живут столько, сколько им человеческого века было суждено. Вот, видно, изжил свой век в звериной шкуре.

Елеса молча сжала голову руками. Она знала, что родилась в семье ведунов. Знала, что отец ее – оборотень. Теперь выяснилось, что ее дед по отцу – вовсе не старец-инок, а волк лесной! Волк, рожденный сыном боярским и ставший зверем по вине чужого колдовства. Чему дивиться, если сама она уродилась с такими силами, что еще в юности превзошла свою мать. Могучие чары текли в крови двух поколений ее предков по отцу. А еще и со стороны матери у нее деды-бабки были люди сведущие.

При всей своей склонности трусить и тревожиться, ее мать оказалась очень храброй женщиной. Что наделило ее этой храбростью, не одно же любопытство и желание стать самой сведущей знахаркой в волости. Юной деве храбрость придает любовь, и мало на белом свете есть сил, способных равняться с неудержимой жаждой юной девы любить.

Елесе вспомнилось лицо князя Всеволода, его ясные светло-карие глаза, русые кудри на высоком лбу, уверенная и дружелюбная улыбка – словно солнышко в душу заглянуло. Вздохнув, Елеса прогнала этот образ. О князьях ей мечтать нечего. Мать она понимала, но задумалась: явись сейчас сюда другой оборотень, рожденный волчицей, смогла бы она увидеть в нем своего мужа? Того, от кого у нее родятся дети, наделенные невесть какими силами и способностями. Не боялась ли Агнея давать жизнь таким детям? В ней, Елесе, некая странность обнаружилась с самого раннего возраста…

Почему она, внучка пары волков, с детства имела способность обрачиваться не в волка, а в зайца? Но задать этот вопрос Агнее Елеса не решилась: мать и без того слишком угнетало сплетение старинных тайн.

***

Настал новый день, и Елесе пришлось наведаться в Милово. Они с Ильяном поехали туда на санях и даже захватили сена с поляны. Дома выгрузили сено, Елеса собрала все съестные припасы, какие нашла: хлеб, муку, крупу, репу, сыр и сало, уложила в сани мешки и дойную козу Горечавку, самую покладистую нравом и неприхотливую в еде. Остальную скотину поручила соседям, дядьке Дементию и тетке Стефаниде, чтобы они в уплату за труды брали себе молоко от коровы и коз. Рассказала, что Ермолай с Ильяном в лесу нарвались на злого медведя и Ермолай сильно пострадал в схватке; даст бог, выживет, но везти его в село пока нельзя, и все семейство до его выздоровления поживет на заимке. Поехали обратно; пес Волчок бежал за санями. В Милове об этом происшествии много толковали; Нушка Квашня первой начала намекать, что медведь-то был не простой, что это Ермолая догнали какие-то его нелады с Праведным хозяином. Жалели Агнею, на которую такая забота свалилась. И, когда в село явился плечеевский отрок, княжий слуга, и стал искать Агнею, ему ничего этого рассказывать не стали, а только показали закрытый двор: нет, мол, хозяев никого, убрались невесть куда. К счастью, Елеса с Ильяном уже уехали, и к тревогам Агнеи не прибавилось вести, что ее ищут из Плечеева.

Пока они ездили, Ермолай пришел в себя, выпил воды и отвара зелий, потом попил молока. Агнея сидела с ним, Елеса хлопотала по хозяйству, а Ильян, суровой необходимостью принужденный потрудиться по-человечески, строил под стеной избушки загородку с навесом для лошади. Козу еще можно держать в доме, хотя там и без нее тесно, но лошадь уже никак…

К вечеру у Ермолая начался было жар, а Агнея, хоть и делала ему отвары зелий, нашептывать их не могла: нельзя шептать тому, кто старше тебя. Тогда Ильян положил руки на грудь отцу и потянул в себя воздух. И жар мгновенно спал, Ермолая бросило в пот. «Тише, тише! – замахала руками на сына Агнея. – Все тепло из него высосешь!» Оказалось, что Ильян мог и вдохнуть тепло в человека, и вытянуть лишнее. Агнея обмывала и заново перевязывала раны, Елеса стирала повязки, и они надеялись, что сумеют отогнать воспаление и лихорадку.

К ночи Ермолай был в сознании, но, как дело подошло к полуночи, снова перекинулся в волка и слез на пол: в зверином облике на лавке ему было неудобно. Попытался лизать едва подсохшие раны, повозился и заснул. Агнея улеглась на лавку. Елеса и Ильян устроились на полу, подстелив сена и укрываясь своими кожухами. Уставшая за день Елеса прислушивалась к хриплому дыханию волка-Ермолая, слабому рычанию, но быстро заснула крепким сном. И не заметила, что в избе стало еще одним человеком меньше: брат, лежавший рядом с ней, обратился в облако пламенных искр и невесомым змеем скользнул в оконце...