Ратимир помедлил, пустыми глазами глядя перед собой, потом схватился обеими руками за голову и завыл волком. В таком состоянии Ельдига видел его один-единственный раз: двадцать лет назад, когда они, оба еще неженатые парни, вернулись с войском из степи и сразу от ворот устремились к Иерофею, повидать своих невест, Виринею и Стефанку, которых не видели почти год. Стефанка выбежала навстречу жениху, а на Ратимира обрушилась печальная новость: пока он воевал половцев, Виринея умерла. Умерла, родив сынка, который сам вздохнул только два раза. В походе Ратимир даже не знал, что мог бы стать отцом, – было-то всего разок, – а теперь на него обрушилась тяжесть двойной потери. Пять лет потом оправиться не мог.

– Воротиславич, да ты что? – еле ворочая языком от подступающего ужаса, Ельдига взял его за плечо. – Правда, что ли, думаешь, ворог князя с собой утянул…

– Я… – Ратимир задыхался и с трудом ловил воздух ртом. – Помни… помнишь… как его убили… змия?

– Ну? Он в этой же горнице был…

– А потом… мы же с тобой пришли… с князем.

– Ну?

– Дуги г-гну… А что, если… мы… не того… Всеволод… не того… зарубил?

– Ты чего несешь? – Ельдига опешил. – Кого – не того?

– Сам… думай, – хрипел Ратимир, придавленный мыслями, как жерновами каменными. – Их было… тогда двое сразу в теремах. Два Романа. Один у жены, один у себя. Один был князь, а другой – змий. И что если… Всеволод… не того? А тот, что с тех пор у нас князем сидел – это был… змий? И он нынче улетел.

– Ты что, Ратьша? – До Рагуила тоже дошло. – Что Всеволод… князя… своего брата… А змий… так и остался у нас… за князя?

– А что еще… елова мать? – Ратимир едва ворочал языком. – Он весь месяц… от княгини… не отходил. Мы еще радовались, что наладилось… Кабы змия извели, она бы… полегчало бы ей. А ей все хуже и хуже. И вот… отошла. И тут же князь пропал… а змий появился. Он с ней жил все время. У нас тут сидел… хохотал все. Высосал ее до конца. А как она того… дышать перестала, так и он… того… убрался.

– Д-ды… князь… – Теперь и Ельдига побледнел так, что его веснушки показались каплями меда на бересте. – Он… уже месяц… мертвый…

– Ох, нет! – Рагуил широко перекрестился и поклонился. – Господи, твоя воля! Может, еще найдется…

– Давай искать.

Ратимир сделал шаг, пошатнулся и присел на ступеньку крыльца. Посмотрел в небо. Мысли еще не улеглись, разворошенные дикой догадкой, но сама собой крепла уверенность – тот, кого они последний месяц считали своим князем, ушел как раз туда, в эти тучи снеговые.

Прежде чем разойтись, три воеводы договорились: ни с кем не делиться, продолжать поиски. Всеволоду и Феофании не нужно знать даже этих жутких подозрений, пока что-то не прояснится – в хорошую или плохую сторону. Ратимир остался опрашивать всех подряд, кто был на княжьем дворе, бояр и челядь, не видел ли кто князя, и обшаривать каждый угол. Рагуил пошел с отроками по городу, с той же целью. Но, еще того не зная, урожай они собрали один и тот же: князя не видел после сочива никто, зато все в городе видели огненного змия.

А Ельдигу осенила очень полезная мысль. В тереме Феофании он живо отыскал Богдальца, отозвал в уголок и прямо спросил:

– Ты беса того тушу куда увез? В ковре когда его от Апраксы вынес?

Большого толка от этого вопроса Ельдига не ждал. Богдальцу приказали вывезти беса в лес и там бросить на съедение волкам. Спустя месяц от него ни единой косточки не сыщешь, и не поймешь уже, бес там был или кто.

Но Богдалец тяжко вздохнул и перекрестился:

– Отвез я… тело мертвое… на Громовую горку, что близ села Приветово, в часовню Прокопьеву. Там лежит.

– А привези-как ты его назад! – Ельдига даже чуть взбодрился от такой удачи, от восхищения Богдальцевой сообразительностью. – Нет, стой, я сам с тобой поеду. И ни слова никому пока. Скажешь… да, один хрен, сейчас никто не глянет.

Богдалец кивнул, не удивившись и не спросив, зачем боярину понадобилась туша змия. Ельдига едва удержался от вопроса: «Ты что – знал?», но понадеялся, что все не так…

Выехали еще в темноте – Богдалец на санях, Ельдига верхом и с ним три отрока, тоже верхом. Пока добрались до Приветова, снегопад прекратился и стало светать. Село показалось пустым и тихим: после ночной службы и застолья все еще спали. У Ельдиги кружилась голова от голода и усталости: после дня строгого поста, после ночной службы он тоже едва успел от поросячьей ножки разок куснуть, чарку меда опрокинуть, пока не закричали, что, мол, молодая княгиня померла. Оттого эта поездка казалась неприятным сном, но он не хотел, чтобы она скорее кончилась. От мысли, что там ждет в часовне, слабели руки и ноги.

Когда выехали в поля, было уже почти светло, и часовню на горке увидели издалека. Ельдига немного знал это место: перед зажином ржи сюда собирались все жители Приветова и окрестных деревень, служили ради избавления от града и грозы, потом пировали на горке, а потом уж расходились жать. В иное время здесь никто не бывал. Богдалец правил через широкое поле, покрытое ровным, гладким снеговым одеялом, и Ельдига, следуя за ним шагов через десять, перекрестился: как на тот свет едет. За мертвецом, назад забрать…

У часовни Богдалец вылез из саней, привязал лошадь к крыльцу. Дверь была не заперта, но под нее снегу намело – едва отворили. Вошли, оставив дверь открытой. Кроме образа с пустой лампадкой, здесь ничего и не было. Только у стены стоял гроб.

– Это он. – Богдалец кивнул на гроб и перекрестился.

– Открой.

Богдалец со вздохом взялся за крышку, другой отрок помог ему. Крышку отставили в сторону. Ельдига с трепетом наклонился.

Не то чтобы он удивился тому, что увидел. За время поездки, еще раз перебрав все события и доводы, он почти уверился, что дикая догадка Ратимира была верной.

Никакой это не змий. Мертвым тот не смог бы сохранять чужой облик, а перед Ельдигой лежал Роман Глебович, которого он знал с рождения, крестины его помнил. Благодаря зимнему холоду разложение не коснулось тела, лицо почти не изменилось – только при жизни у Романа не бывало выражения такого ледяного спокойствия. Лицо было чисто, тело закутано в саван.

Ельдига перекрестился, зашептал Иисусову молитву – ничего другого на ум не пришло. Богдалец встал на колени и припал лбом к гробу.

– Прости, господин! – выдавил он сквозь рыдание, и Ельдига не разобрал, обращается парень к князю или к богу. – Не уберег я… Уж как старался… волю… нарушил… сам за тобой пошел… А все напрасно! Воли божьей не отменить!

Ельдига все крестился, растерянный, не зная, что делать. Было ясно: гроб с этим телом надо везти в Плечеев. Это было немногим лучше, чем доставить людям весть о конце света. И понимание, что хуже всех придется вовсе не ему, ничуть Ельдигу не утешало.

Гроб перенесли в сани и повезли в Плечеев. По пути разорили чей-то стог и прикрыли свой печальный груз сеном, чтобы раньше времени не привлекать внимания. Когда приехали, на посаде и в самом городе было уже довольно тихо: народ отдыхал после ночных празднеств и собирался с силами для вечерних гуляний, которых предстояло еще много. Только княжий двор пребывал в горе и растерянности. Тело Апраксы, уже обмытое и переодетое, лежало на столе в ее передней горнице, в окружении причитающих женщин.

Ой, ты открой-ка, невестушка,

Ой, свои очи те ясные!

Ой, посмотри-ка, невестушка,

Ой, во послед, во последний раз,

Ой, на свою милую… свекровушку,

Ой, на любезного да деверя,

Ой, на любых на подруженек!

– услышал Ельдига, войдя в нижние сени. У Апраксы в Плечееве не было никого, кроме родни мужа, и причитали от имени Феофании. Голос, однако, был не ее, причитала более молодая и голосистая плачея. Ельдига направился к покоям Романа, и всю дорогу его сопровождали вопли: