Солнце опускалось за дальний край Тайминского леса, на стороне Вронской земли. Иерофей сидел, сгорбившись, на том камне, на котором у всех на глазах стоял Всеволод за несколько мгновений до начала переполоха. Вокруг него отроки сидели и лежали прямо на земле – утомились от напрасных поисков. Тайминку обшарили на несколько верст в обе стороны. Конечно, и на броде можно утонуть, но чтобы оба сразу, да оба тела мигом утащило куда-то дальше, в глубокое русло… Что делать, снова спрашивали себя Иерофей с Рагуилом, но не находили ответа. Возвращаться в Плечеев к Феофании – без внуков и с таким вот рассказом, что-де проворонили обоих князей? Ждать на Тайминке, пока тела всплывут? Завтра продолжать искать, созвать местный люд, знающий русло, обшаривать омуты? Звать знатка́, чтобы тот искал?

– У нас в селе есть бабка одна, Прошениха, – шептал где-то среди отроков юный голос. – Она умеет утопленников искать. Сорвет травину какую-то, пошепчет над ней, по воде пустит – травина поплывет и где утопленник лежит, остановится.

– У нас тоже есть один такой дед, – ответил ему хриплый голос, постарше, кажется, рыжего Ореши. – Он с Николиной иконкой ищет. Помолится Николе, положит иконку в такой вот горшок и тоже по воде пустит. Никола поплывет и укажет…

Иерофей сжал голову руками – наверняка за этот день в его темных когда-то волосах прибавилось седины, – и застонал.

– Травина колдовская, иконка… Князья живые нужны! Во Вронске ждет невеста, в Плечееве – бабка, вся земля Плечеевская ждет! И чтобы вот так, в один миг сгинули оба, будто вихорь злой унес…

– Э, слушай! – осененный новой мыслью, Рагуил тронул его за рукав. – Дядька… А нет ли тут какого колдовства?..

Обретя обоих внуков живыми, каменнотвердая Феофания не удержала нескольких слезок. Очутившись наконец дома, в Плечееве, и обняв бабку, Роман и Всеволод первым делом отправились в баню. Челядинцы принесли им целый ворох чистой княжеской одежды – переодеться им требовалось с головы до ног. Раздевшись, Роман толком осмотрел собственные свежие шрамы. Иерофей с Рагуилом – воевода благополучно прибыл в Плечеев еще три недели назад, – рассказали ему, как он их получил, но сам Роман с трудом, постепенно вспоминал битву при Ждиборе, свое долгое пребывание во Вронске и особенно обратную дорогу.

Пока он был этим занят, Всеволод тоже сделал кое-какое сомнительное открытие. Вчера вечером челядинки боярина Окинтия почистили их кафтаны и порты, но на нижней сорочке – причем изнутри – он обнаружил два-три длинных серо-белых волоса, похожих на волчьи. Волосы эти находились в тревожном соответствии со снами о волчьих шкурах. Вот еще беда! Не зная, что об этом думать, Всеволод стряхнул волосы и постарался выкинуть их из головы.

Помывшись и переодевшись, братья Глебовичи увереннее почувствовали себя в собственной привычной «шкуре». Домочадцы посматривали на них с откровенным любопытством, надеясь услышать, где они пропадали и какие приключения пережили. Они же переглядывались, убеждаясь, что на месте этих трех недель в памяти по-прежнему клубится туман. Имелась только одна зацепка, но и она мало что проясняла…

Вечером, когда братья уже собрались лечь на свои привычные лежанки – они с детства спали в одной горнице и как-то все не собрались разойтись, – служанка передала им просьбу бабки зайти к ней. Феофания указала им на две рубахи, разложенные на ларях:

– Соколики мои, а это вот кто вам пожаловал? Окинтиева боярыня?

Что рубахи это чужие, она увидела сразу: и льняная тканина была не та, какую делали ее девки, и шитье незнакомой руки. Причем, как заметила старая женщина, опытная в рукоделии, шитье было спешное, отчасти небрежное, крупными стежками – шили второпях и при слабом свете. Ясное указание: рубахи шили не носить, а ворожбу творить.

Братья переглянулись.

– Это, нет… – вырвалось у Всеволода. – Это было…

– Где было?

Они опять переглянулись. С рубахами дело было очень чудное. Но с кем же и посоветоваться, как не с мудрой бабкой?

– Мы когда в себя пришли, там, в лесу, на дороге, – начал Роман, – эти рубахи на нас уже надеты были. Прямо на кафтаны.

– На кафтаны? – Феофания изумленно подалась к нему.

– Да мы сами удивились. Свои старые рубахи на себе, на них кафтаны, а поверх кафтанов – это. Мы их сняли было, но не бросать же. Они новые, чистые, а наши-то уже были одна ветошь…

Феофания покачала головой:

– Выходит, сынки мои, в этих рубахах-то… чары. Зачаровал вас кто-то, вот вас и унесло невесть куда. Да невесть где три недели держало, а теперь память отняло.

Братья кинули на рубахи взгляд, полный ужаса и презрения. Всеволод мельком вспомнил волчьи волосы; в голове почти связались какие-то две мысли… Эти рубахи наяву и волчьи шкуры во сне…

– Так их сжечь надо поскорее! – Роман поморщился. – Хоть мы и спаслись твоими молитвами, матушка, а то вдруг опять…

– Я эту рубаху ни за что больше не надену! – в шутливом ужасе воскликнул Всеволод. – Вот еще беда!

– Может, сынок, – Феофания прищурилась на князя Романа, – тебе… во Вронске эти рубахи дали?

– Во Вро… – Мысль о Вронске для Романа была мучительной: он чувствовал, что там осталось многое, но он почти ничего не помнил. – А ведь да… Апраксинья шила мне рубаху. Ну, как положено, для жениха…

– Ты виделся с ней? – Феофания еще хитрее прищурилась. – После сговора?

– После сговора не виделся, а мне Богдалец сказал. Ты у него, матушка, спроси, – с облегчением сказал Роман.

Богдальца он помнил. И подумал, что надо Богдальца-то и расспросить обо всем как следует. Привезя весть Феофании, тот не поехал обратно во Вронск с Иерофеем: княгиня не отпустила его, пожелала держать при себе.

– Откуда же ты проведала, что мы нынче приедем? – вспомнил Всеволод. – Окинтий сказал, он весть послать не догадался.

– Откуда? – Феофания на миг смутилась, не зная, кому приписать эту заслугу…

…От старости княгиня плохо спала и просыпалась рано; нередко бывало так, что она поднималась первой на всем княжьем дворе и сама будила ключницу, а та уже всех прочих. Но в этот раз проснулась от скрипа ворот и стука телег во дворе. Еще толком не рассвело, в горнице, за закрытыми ставнями, было совсем темно. Испугалась было неурочной суеты: не пожар ли? Прислушалась, приподнявшись на подушке, но тревожных криков или суеты не было слышно.

– Лиска! – окликнула княгиня молоденькую горничную девку, что спала на тюфяке на полу у двери. – Проснись! Ступай узнай, что за гам.

Девка, Калиса, привыкшая к внезапным пробуждениям, тут же подскочила, поклонилась княгине и босиком метнулась за дверь. Феофания отбросила одеяло, встала и прошла по коврам к оконцу. Показываться челяди неприбранной ей, конечно, не полагалось, и она только глянула в щелку, принюхалась: нет, дымом не пахнет. Пахнет зрелым летом – когда даже на рассвете роса пробуждает запах раскаленной солнцем земли, спелой зеленью, пыльной желтой нивой… Всех этот запах радует – только бы дал бог убрать хлеб без дождей и гроз! – а в душе Феофании он уже много лет пробуждал тоскливое чувство отчуждения. Прошла давно ее молодость, прошла и зрелость. Теперь она – старуха дряхлая, дерево сухое, подгнившее. Никто ей уже не будет рад, кроме матери-сырой-земли, что всех принимает, кого породила когда-то…

Вернулась Калиса.

– То, госпожа, Игнат челядь поднял, – сообщила она, с усилием подавляя зевок. – Пир готовить.

– Какой пир? – Сидящая на лежанке княгиня вытаращила глаза.

Уж не до пиров ей было с самой весны, с Бориса и Глеба Сеятелей, когда Роман с дружиной ушел на запад.

– Так для князей наших, для господина Романа и Всеволода. – Калиса вытаращила глаза. – Игнат сказал, они приедут нынче… Ты же сама приказала! – озадаченно добавила Калиса.

– Я приказала? – Княгиня порылась в мыслях, но не нашла, чтобы вчера отдавала такие приказы. – Постой… Господин Роман приедет? – Она подалась вперед. – Он нашелся? Нынче? Откуда ведомо? Почему мне не сказали?