– Игнат сказал… ты приказала…
– Гонцы были?
– Не знаю, госпожа!
– Давай одеваться!
Когда Феофания, одетая и прибранная, как полагается, вышла на высокое крыльцо, двор был оживлен и полон суеты. В ворота гнали бычка и пять баранов, дымили печи в хлебне и поварне, возле них сгружали с телег дрова. Уже разносился запах печеного хлеба и паленой щетины – на заднем дворе опаливали свиную тушу.
– Игнашка! – Княгиня, заприметив старшего ключника, махнула рукой.
Тот подошел к нижней ступеньке и поклонился:
– Дело спорится, госпожа! Хлеб печется, пироги сажаем, рыбу сейчас привезут, скотину пригнали.
– Вы что тут затеяли?
– Как – что? – Игнат вытаращил глаза. – Как ты приказала! Господина Романа с господином Всеволодом встречать готовимся.
– Кто сказал? – Феофании казалось, это продолжается сон. – Гонец был?
– Ты сказала, госпожа! – Игнат удивился еще сильнее. – А про гонца не ведаю.
– Когда я тебе сказала?
– Так через Богдальца передала, вчера к вечеру. Чтоб, мол, до зари всех поднять и пир для господина Романа изготовить…
– Через Богдальца? – Княгиня, усомнившись в собственном рассудке, нахмурилась. – Позови мне его.
Через несколько мгновений светловолосый отрок стоял перед ней. С тех пор как он привез ей вести от Романа – о его ранении, пленении и почти насильственном обручении с дочерью Святослава вронского, – княгиня видела его всякий день. Ехать обратно во Вронск с Иерофеем она ему не велела, чтобы держать под рукой и расспрашивать о тамошнем житье Романа. Был он всегда вежлив, скромен, приветлив, охотно откликался на любое поручение. Не выделялся, не бросался в глаза, но стоило о нем подумать – так вот и он.
– Здорова будь и благополучна, госпожа! – Богдалец низко поклонился, глядя на нее ясными голубыми глазами.
Княгиня не раз уже замечала: отрок как отрок, и не сказать чтобы красавец, везде полно таких, – а от взгляда его веет добротой и покоем, так что на душе сразу делается легче. Не диво, что Роман быстро его приблизил.
– Что это за шутки? – Феофания грозно нахмурилась, изображая гнев. – Что это ты весь двор взгоношил? Кого встречать собрался? Ты, что ли, здесь хозяин, чтоб распоряжаться?
– Так ты же приказала, госпожа! – Богдалец еще раз поклонился. – Сон тебе привиделся, что нынче к вечеру приедет господин Роман с братом. Велела передать, чтобы встречу им готовили.
– Сон мне привиделся? – Изумление княгини вытеснило гнев и даже добавило испуг: совсем, что ли, памяти лишилась? – Да когда ж это?
– Того не ведаю, а приказ ты мне вчера после вечерни отдала.
Княгиня помолчала. Она не до конца верила ему, но и тревожилась. Как сознаться, что у нее память отшибло, своих приказов не помнит? Такой сором перед всем двором! И по Плечееву тотчас же слух пойдет: старая-то княгиня из ума выжила, пора ей в инокини, в Георгиевском монастыре поклоны класть…
– Ну… ступай…
Поколебавшись, она отпустила Богдальца и пошла в поварню: посмотреть, как там управляются.
Весь день, занятый хлопотами, Феофанию томило беспокойство. Никакого вещего сна она припомнить не могла. Если внуки приедут, значит, сон был, а у нее отшибло память, но это можно от людей скрыть. Если не приедут – значит, это все Богдальцево самоуправство, но зачем? Скажут, у старой княгини во дворе челядь распоясалась, что хочет, то и делает, без ведома хозяйки пиры закатывает…
Но все эте мелочь и вздор перед главной вестью – они вернутся, Роман и Всеволод! Получив весть таким чудным способом, Феофания не смела до конца ей верить, но радость просачивалась сквозь недоверие, как первый весенний ручеек через закаменелый от долгих морозов лед и усталый снег. Присев как-то на лавку передохнуть, Феофания представила, что это на самом деле правда, и слезы выступили на глазах. Чего еще ей надо в ее годы, лишь бы соколы вернулись живыми!
К счастью, уважение к княгине было столь велико, что весь двор лишь восхитился ее мудростью и ничего дурного не заподозрил. Только радовались: молодых князей в Плечееве любили.
– Ох, что там еще за невеста? – бормотала боярыня Вивея, лучшая подруга княгини: она угадывала, что именно это сильно занимает госпожу. – Небось старая уже, Святослав вронский не мог с рук сбыть, вот и нашел случай: женись, а не то хуже будет. Может, хромая какая-нибудь или подслеповатая… или вовсе дурочка, не дай бог… Тощая, как кикимора. Да и охота ли ей самой-то сюда ехать? Может, отец и ее силой выпихнул, тоже монастырем пригрозил… Не будут дружно жить. Да так или иначе – как бы нам с ней не наплакаться…
Вивея знала, что у княгини сильно не лежит душа к невестке из Вронска, и охотно находила в ней всевозможные недостатки, еще и в глаза не видя.
– Ох, соколик наш, опутали его красной девицей! – вздыхал и боярин Иерофей, брат Вивеи. – Правда, невеста-то хороша, ничего не скажу. Это ты, Вива, зря ее хулишь.
– Да уж кто бы лучше жену ему выбрал, как не госпожа наша! – всплескивала пухлыми ручками Вивея. – Не по-божески это – князю жену силой навязывать.
– Да что ж она тянула столько? – негодующе шептала Иерофею на ухо его жена, боярыня Лексана. – Князь давно не отрок, уж лет пять как могла бы женить его, уже бы сыновей на конь посадил! Будто девок на свете мало! А теперь вот дождалась, что и выбрать не дадут.
Иерофей только качал головой и вздыхал.
Весть по городу разнеслась еще до полудня, и к тому времени как боярин Окинтий привез молодых князей, весь город уже под колокольный звон вышел встречать их.
Но кое-что отравляло Феофании радость – загадка этого исчезновения, недоступная даже самим Роману и Всеволоду. По уму рассуждая, две чужие рубахи надо бы сжечь. Но не поднялась рука бросить в огонь единственный след, ведущий к разгадке. К неведомой злодейке, пытавшейся отнять у княгини ее внуков и надежду рода плечеевских князей.
***
Простившись на ночь с бабкой, Роман и Всеволод ушли назад в свою горницу, но сразу лечь не получилось: их там ждал гость. Боярин Иерофей, их старый кормилец, поднялся навстречу и снова обнял того и другого.
– Как вы? Как бог милует? Пообвыкли дома?
– Обвыкаем, дядька, – ответил Роман. – Нам бы уже прилечь – мочи нет как устали.
– Да я надолго не задержу…
При свечах Иерофей внимательно вгляделся в лица – несколько осунувшееся у Романа и более свежее, бодрое у Всеволода. Он видел, что им больше хочется спать, чем беседовать, но некая мысль не давала ему покоя, и он снова сел на свободную лавку.
– Я ведь, сынки… оскормился ради вас. – Иерофей беспокойно усмехнулся. – К Вауле ездил.
– К Вауле? А это еще что за леш… Это кто?
– Да то и есть, что ты хотел сказать, Всевушка. Есть у меня в селе дед один, – Иерофей говорил с досадой, явно не гордясь этим знакомством, – зовут его Ваула, а прозванье – Волчий Сват. Самому лукавому он брат, вот что. Старый сам, как я не знаю что. Я был в ваших годах, а он уже седой ходил, как леший. Глаза зеленые, ржал на всю улицу, как жеребец. Да не в том дело. Он всякую эту клюку чародейную[72] с юности превзошел, сами бесы его и учили. Никакой силы на него не было. С ним и говорить-то грех, – Иерофей дернул головой, будто плюет за левое плечо, – но как вы оба у меня на глазах будто сквозь землю… Мы с Рагуилом и отроками сидели думали, потом уж дошло: не лукавый ли балует? Бывает, что человека вихрь разом уносит, но это когда человек проклят кем. Мы туда-сюда, я и надумал: поеду к Вауле. Может, думаю, он сам и тешится, так или убью его, или заплачу сколько скажет, только бы воротил вас.
Роман и Всеволод тоже сели и молча слушали, не сводя с Иерофея настороженных глаз. Переглянулись.
– Да мы вроде… никакого Бесова Свата не видал, да, Романя?
– Да если бы знать… Ну и что, дядька?
– Приехал к нему. По дороге думал, может, он вовсе помер уже, ему ж лет сто! Ан нет, живет, бесяка бородатый, сказывал, опять женится хотел, уж не знаю, в пятый раз. Я спрашиваю, а он: знать ничего не знаю. Уж я его уламывал, куны[73] сулил. Наконец уломал хоть погадать. Он на волчью шкуру сел, шкурой накрылся, горшок воды поставил, стал над ним слова какие-то говорить, каких и нету. Зауцапа, калуцапа, тьфу, прости господи. Потом завыл, начал об пол биться, кричать, горю, мол. Упал и как мертвый лежит. Я думал, его бесы-то и взяли наконец. – Иерофей перекрестился, бросил взгляд на Николая Милостивого в углу. – Ан нет, смотрю, встает. И говорит: видел я твоих князей. Зачарованы они крепкими чарами, причастны к тому делу две бабы: одна старая, другая молодая. Я говорю, так отколдуй их! Награжу, как пожелаешь. А он мне: не могу, баба заколдовала, баба отколдует. Я ему: да где ж искать ту бабу? А он: будет час, она сама сыщется.
