Апракса хохотала в подушку, чтобы в тереме не услышали, и теперь ей вовсе не было страшно. Пока Роман рядом, ей нечего бояться.

– Да нельзя же бабку перед людьми колдовкой вставить, всему нашему роду будет позор. Сорок лет ее здесь верховной владычицей почитали, а теперь ей дорожка в келлию, к чему напоследок позорить старуху? Вот и молчу. Пусть уж там перед богом в своих грехах кается. Но коли будет вредить тебе, угрожать – я знаю, где эти поклады сыскать.

В голосе Романа вдруг прорезалась злоба, Апраксе даже послышался в нем какой-то странный присвист. Пожалуй, не так уж он на самом деле любит бабку, как на людях показывает. Уважать и почитать старших родичей, конечно, бог повелел, но уж скорее бы Феофания перебиралась в монастырь! Апракса не могла дождаться, когда старая жаба уползет и даст им волю, когда они смогут любить друг друга и подавать пример истинной супружеской привязанности, ни от кого не таясь. А то как полюбовники, право слово! Будто не собственный венчанный муж ее навещает, а прохожий молодец!

Особенно нестерпимым этот гнет сделался тогда, когда Апракса заподозрила, что понесла. Она уже какое-то время худела, чувствовала слабость по утрам, а потом ее начало и тошнить. Евланья сразу сказала: оно самое! Роман, ясное дело, обрадовался, но опять предупредил: никому, а не то сглазят. Это Апракса понимала: все умные бабы таят такое дело, обрегая будущее дитя от порчи. Понятно было, что Феофания на стену полезет от злости, если проведает. Того гляди, опять колдовать примется. Поэтому, когда стало ясно, что Феофанию оповестили, Апракса на ее подозрительные взгляды отвечала прямыми и гордыми, словно предпреждая: не тягайся со мной, я все про твои дела знаю!

Только бы до лета старуха убралась с княжьего двора! Апракса так опасалась, что Феофания останется здесь до ее родов, как будто та могла, ровно Баба-Яга из сказок Мамышихи, подменить ребенка щенком, чтобы опорочить ее перед мужем. А новорожденного – съесть.

– Ведомо ль тебе, что князь к жене по ночам ходит?

Феофания вонзила суровый взгляд в Богдальца. Тот стоял перед ней, по своему обыкновению, скромно и невозмутимо, как человек, не ведающий за собой ни малейший вины и потому неустрашимый. Феофания было принялась молча сверлить его строгим взглядом, помня о своих полуподозрениях: все же среди отроков Богдалец был самым приятным на лицо, вежливым, красноречивым, да и с Апраксой, говорят, еще во Вронске дружбу свел. Если все-таки он молодухе в полюбовники навязался… Под этим ее взглядом иные домашние лиходеи сами падали в ноги и винились во всех грехах. Но Богдалец был сама честная невозмутимость, и Феофания себе сказала: нет, это она уже через край хватила. Преданность Богдальца господину была как кремень: Романовы гриди, бывшие с ним в той злополучной битве под Ждибором, рассказывали, что он-то и вытащил раненого князя из-под коня, а потом прикрыл собой, когда вронские вои хотели сгоряча его зарубить. Не может быть, чтобы столь верный слуга опозорил господина, покусившись на его жену!

– К же… – Вот теперь Богдалец взглянул на нее с явным удивлением. – По но…

– Ходит? Ходит или нет? Отвечай!

Роман мог встать и уйти, но уж от слуги его она ответа добьется!

– Не ведаю, госпожа. – Богдалец опустил глаза.

– На меня смотри! – ледяным голосом приказала Феофания. – Чего там на полу высматриваешь – совесть свою где обронил? Не крути мне, а то пожалеешь. Я по-доброму с тобой обхожусь, хоть и не знаю, откуда ты такой выискался, какого роду-племени. Но и ты со мной не крути! Иначе я с тобой живо разделаюсь. Ходит Роман к жене?

– Не ведаю, госпожа. – Глядя, как приказано, в ее сердитые глаза, Богдалец повторил тот же ответ.

– Как ты можешь не ведать? Ты у него в горнице спишь?

– У него, да.

– Ну и как ты можешь не знать? Если он встанет и уйдет, ты же услышишь? Услышишь, как он будет мимо тебя идти, дверь отворять? Потом опять? Что ты был бы за слуга, если бы не слышал, как господин у тебя над головой ходит?

– Я господину служу со всем усердием, – скромно, но твердо ответил Богдалец.

– Слышал ты хоть раз, чтобы он ночью выходил?

– Нет, не слышал.

– А спишь крепко?

– Ну… Когда как… как бог даст.

– Если он встает – ты слышишь?

– Слышу.

– И не слышал, чтобы он ушел тайком в полночь, а под утро воротился?

– Не слышал.

Феофания перевела дух. Вот ведь упрямый – каждое слово как клещами надо тянуть.

– Вот тебе мой наказ. Ночью спи вполглаза. А лучше вовсе не спи. Прикинься только. И следи – пойдет куда господин или нет. До третьих петухов не спи. Потом мне доложишь. Ступай.

Назавтра Богдалец вышел, как обычно, на завтрак в палату позади господина, чтобы служить ему за столом. Феофания вонзила испытывающий взор в того и другого: Роман был по обыкновению спокоен, Богдалец выглядел уставшим. Апракса вовсе не появилась: видно, опять мутит ее, вертихвостку распутную, женку блудливую. Когда Роман закончил есть и встал, Феофания мигнула Богдальцу, и вскоре он сам поднялся к ней.

– Ну? Смотрел за господином? Ходил он куда?

– Смотрел, госпожа. Никуда не ходил.

– А не проспал? – Феофания прищурилась, будто целилась.

– Нет, госпожа. Как ты повелела, не спал до третьих петухов.

– И эту ночь не спи! – повелела безжалостная владычица. – Сейчас поди выспись, а ночью чтобы бдил!

Богдалец только бросил на нее взгляд, но не посмел спросить, зачем ей следить за внуком по ночам. Что-то в его честных глазах навело Феофанию на мысль: он знает, зачем эти расспросы! Не она одна примечает… Может, вся челядь уже шепчется, что-де княгиня молодая понесла… невесть от кого. Вот позору-то на дом!

Еще три-четыре утра Феофания учиняла Богдальцу строгий допрос, но он божился, что не спал и что Роман никуда не ходит. Наконец Феофания поверила и с тем уверилась: чары не рассеялись, Роману и видеть жену противно. Но от кого же она тогда понесла?

– Вот что, – сказала Феофания на пятое утро. – Нынче тоже будешь сторожить, но не у господина. Пойдешь к покоям княгини молодой. В горницы не суйся, ее бабам на глаза не лезь, а стереги в сенях. Забейся там в угол тайком, сразу как стемнеет. Я князю Роману скажу, что в село тебя послала, чтобы не искал. И стереги, не пойдет ли кто к ней в покои. Если кто пойдет – кричи, шум поднимай, хватай его, как клещ повисни, людей зови.

– Или ты, госпожа… покражи или еще какого умышления злого опасаешься? – решился спросить Богдалец. – Управлюсь ли я один… Во дворе бы сторожей поставить.

– Управишься. Мне бы только вызнать, кто он. Да смотри, чтоб не ушел!

Богдалец поклонился. Феофания посмотрела ему вслед. Если тот загадочный полюбовник осторожен и у него при себе окажется нож… Жаль отрока, он слуга толковый. Но кому еще она может доверить такое дело? Не Вивее же с Лиской, не Игнату-ключнику! Тот предан, да бестолков. Игнат с прочей челядью пригодятся, когда злодей будет выслежен и придет пора его застигнуть с поличным, а заодно и эту вертихвостку.

В эту ночь Феофания сама почти не спала, ворочалась, прислушивалась к малейшему скрипу в тереме, ожидая услышать шум борьбы и крики. Все-таки задремала, и никакой шум ее не разбудил. Утром, когда Лиска ее одевала, пришла другая челядинка, Аниска, и доложила: княжий отрок, Богдалец, дожидается.

Едва приведя себя в приличный вид, Феофания велела его позвать. Богдалец выглядел как человек, проведший бессонную ночь на холоде, но в сердце Феофании не шевельнулась жалость.

– Что?

– Тихо все было, госпожа. Никто не приходил.

– Да ты заснул поди!

– Нет, госпожа.

– Заснул!

– Не спал я, истинный крест. С темноты почти до рассвета глаз не сомкнул. Холодно там спать-то. Ни в покои, ни обратно никто не проходил.

– Может, заметили тебя? Затаились?

– На мне темный кожух был, и шапка, и сидел я в самом углу, темно там. Ну а если как сумели заметить, у меня шапки-невидимки нет.