Последние его слова можно было счесть за дерзость: видно, отрок и впрямь умаялся досмерти. Но Феофания решила не гневаться: он ей еще нужен.

– Ступай отдыхать. Здесь, в передней горнице ляг. Я князю скажу, чтобы он мне тебя передал на время.

Богдалец поклонился и убрел спать. В тот же день Феофания завела разговор с Романом: мол, просит уступить ей Богдальца, дело для него есть важное. Проследить кое за чем.

– За чем? – вполне равнодушно спросил Роман. – Коли нужен, так бери, конечно.

– Опасаюсь покражи, – важно ответила Феофания.

– Покражи? – Роман высоко поднял брови, показывая недоверия: откуда у нас покражи?

– Как бы не тать у нас тут орудовал. – Феофания не сводила с лица внука пристального взора. – Шуму пока поднимать не хочу, а нужен толковый человек – проследить.

– Богдалец толковый, он справится, – спокойно кивнул Роман и больше ни о чем не спросил.

Если речь идет о том, что кто-то тайком ест сметану в погребе или крадет яйца, ему нужды нет. И непохоже, чтобы он думал, что кража-то грозит его собственной чести! Но и мысль о том, что ночью кто-то наблюдает за теремом, его тоже не встревожила. Феофания и волновалась, что предупредила внука о ночном дозоре – но ведь убедилась уже, что не Роман ходит к жене, а наоброт, он не ходит никуда!

Ох, прости господи, помилуй, Пресвятая Богородица Владимирская, всех скорбящих радость! Ну и хлопоты на старости лет! Знала же, что от вронской девки добра не будет, но такого не ожидала! Кабы ведать, нипочем не допустила бы этой свадьбы, хоть бы невеста три воза чистого золота привезла! Костью легла бы на пути, а не допустила бы ее в Плечеев!

Какая угроза заставила ее согласиться, Феофания предпочла забыть.

***

В тишине горницы, где лишь в углу слабо мерцала лампадка, отворилась дверь из сеней. Не раздалось ни единого звука, ни скрипа, и Евланья догадалась об этом лишь по дуновению холодного воздуха. Она проснулась среди ночи, сама не зная отчего. Уловив, что рядом кто-то есть, замерла, даже дыхание затаила, хотя лучше было бы дышать ровно, притворяясь спокойно спящей. Неужели он? Неужели князь идет?

Кто-то проник в горницу – шел неслышно, видать, босиком, и Евланья только чуяла движение воздуха. Открыть глаза не решалась, чтобы себя не выдать. Хотя от них-то Роману зачем таиться, они с Варисой ему и Апраксе служанки верные!

Бесшумный гость пересек горницу, направляясь к дальней двери – к опочивальне княгини. Ну точно, Роман. Значит, все-таки не по тайному лазу проникает, а как все люди. Евланья прислушивалась, но звука у второй двери не уловила. Какие-то мгновения стояла тишина. Потом по горнице опять пролетело движение воздуха, повеяло холодом сеней, и все стихло.

***

Утром Богдалец попросил Аниску передать, что хочет видеть госпожу Феофанию.

– Сторожил я, как ты велела, – сказал он, поклонившись. – Да вот навел меня бог на мысль…

– Какую?

– Прошел я за полночь в горницы к госпоже Апраксе. Бабы ее спали, я из передней горницы под дверью послушал. У нее в опочивальне кто-то был.

– Кто? – Феофания подалась вперед.

– Мужской голос слышал. Тихонько говорили, да все же разобрал, что двое беседуют. А до того никто по лестнице не проходил.

– Не проходил? Как же он туда попал? Не может же она его там всегда держать?

Богдалец лишь слегка развел руками: того не ведаю. Феофания сидела, глядя в пространство. Сложно было вообразить, что Апракса многие дни держит у себя в покоях неведомого мужика, и никто из челяди того не замечает! Его же кормить надо, мыть, обстирывать и того… убирать за ним. Если бы ее девки все время таскали в горницы лишнюю еду и выносили ведра, челядь скоро приметила бы. Не может он там жить, кто бы ни был! Но также невероятно, чтобы имелся тайный ход в спальню княгини, а она, Феофания, сорок лет проживя в этом тереме и зная в лицо каждую мышь, в эту тайну не проникла! А вертихвостка, едва здесь показавшись, тот ход обнаружила и полюбовнику показала.

– Ну вот что…

Терпение Феофании было на исходе. Мелькнула мысль вызвать невестку и твердо потребовать признания: кто к ней ходит и от кого она тяжела. Но чутье подсказывало, что этим она ничего не добьется: Апракса скажет, что от мужа, а Роман откажется об этом говорить.

Где-то в закоулках ума попискивала мысль, что сама Феофания ворожбой привела все в расстройство, даже рассудок собственного внука-князя, но к этому писку она прислушиваться не хотела. Избавиться от вронской девки, а тогда уж все и наладится!

– Вот что… – повторила она, чувствуя себя воеводой перед полем решительной битвы. – Игната ко мне…

***

– Ты со мной никогда не говоришь про твои дела.

– А что тебе до них? – беззаботно ответил Роман.

– Отец всегда с матушкой про свои дела толковал. Сперва с боярами и старцами градскими в престольной палате пособа… поспорит, потом к матушке поднимется и там еще речи держит, из угла в угол бегает, и так их, и сяк! – Апракса тихо засмеялась, уткнувшись носом Роману в плечо. – Она слушает, слушает, потом скажет: тебе бы сделать так и сяк. А дня через три он ей: я надумал делать так – и ее же слова повторяет. Она кивает: истинно, это ты мудро придумал! А что сама же подсказала – ни слова. Он забыл, и она как бы забыла.

– Мудрая у тебя матушка! – хмыкнул Роман. – Повезло Святославу Давидовичу.

– Только в одном он ее не послушал – матушка сильно не хотела меня сюда отдавать. Это уж он настоял, да я и сама хотела. Все меня отговаривали, а я знала: ты моя судьба. Я тебя любить буду и любовью всякую вражду одолею. Где есть любовь – там бог пребывает, а где бог, там все устроится.

И снова Роман чуть заметно вздрогнул, но тут же ласково погладил ее по волосам:

– Храбрая ты у меня!

– Ну а что ты думаешь – я глупее матушки? Я молода, опыта и мудрости у меня таких нет, но чем смогу помогу.

– Да разве тебе это любопытно? Что за радость – посадские склоки разбирать?

– Я хочу тебе помогать! – Апракса приподнялась и посмотрела ему в лицо. – Во всем помогать. Ты, может, думаешь, бабы глупы, что в них толку? Но я хочу бы знать, что тебя занимает. Послушаю, поумнею, может, и подскажу чего.

Роман тоже приподнялся и положил руку ей на затылок:

– Ты меня занимаешь, лебедь моя. Про дела я в престольной палате думаю. А здесь хочу думать о тебе одной.

В углу горела лампадка, Апракса едва различала черты Романа, но любоваться его красотой она могла бы без конца. Он и правда здесь был совсем не таким, как днем в нижних палатах. Там он держался с ней ровно, вежливо, равнодушно; Апраксе казалось, он приучил себя смотреть сквозь нее, не замечая. А ночами приходил совсем другой Роман: оживленный, веселый, ласковый. Только сейчас она сообразила, что он говорит с ней только о ней самой, о ее делах, заботах, о том, что у нее на сердце, и даже не поминает свои княжеские дела. Ей было приятно – князь Святослав в заботы княгини Варвары не входил, если сама не попросит, и Апракса чувствовала себя любимой сильнее, чем ее мать, чем все жены на Руси. Так и должно быть, ведь Роман – лучший из всех князей русских! Только вдруг обеспокоилась: может, ему нужна ее помощь, совет? Ей так повезло с ним, но и она должна быть его достойной! Должна сделаться его верной опорой, самой мудрой, самой преданной и разумной госпожой княжеского дома.

Лампадка бросала в темную глубину его глаз яркие огненные искры. Вглядевшись в них, Апракса успокоилась. В этих глазах не отражалось иной мысли, кроме как о ней. Он и не хотел здесь думать о делах…

Как уже тысячу раз, Апракса потянулась к Роману. Он прижал ее к себе, погружаясь в поцелуй; все мысли, сам рассудок птицей рванулся прочь, вытесненный блаженством его близости…

Вдруг откуда-то обрушились грохот, шум, топот! Дверь из передней горницы распахнулась, послышался отчаянный женский крик – похоже, Евланья, – и в спальню ворвалась толпа людей с факелами. Апракса не сразу собразила, что происходит, и только когда на закрытые глаза упал огненный отблеск, отшатнулась от Романа. Вскрикнула от неожиданности, прижала к себе одеяло. Впереди толпы стоял Игнашка-ключник с выпученными глазами и факелом, за ним теснились еще какие-то отроки. А она в одной сорочке и с непокрытыми волосами! Прижав одеяло к груди, Апракса подумала, как бы залезть под него с головой, но тогда она не будет ничего видеть.