– Ну, как?

Всеволод поднял голову навстречу вошедшей Лексане, и она переменилась в лице. Оба они без слов получили ответ каждый на свой вопрос.

– Как маков цвет цвету, да? Не отрок, а цветочек лазоревый?

В глазах, в голосе Всеволода было насмешливое равнодушие. Тосковать и стремиться в иноки он перестал, но к собственному благополучию стал безразличен. На другой день после того разговора Феофания уехала в Георгиевский монастырь, и на днях отец Клавдий сообщил, что она приняла постриг и теперь зовется инокиня Феодулия. Недавно прошли девятины по Роману и Апраксе, и уже назначено было вокняжение Всеволода Глебовича: покрывание его княжьей шапкой, пиры и богослужения. Поговаривали, что дождаться бы сороковин, но сороковины приходились прямо перед Великим постом, и пришлось бы откладывать снова. А держать княжий стол пустым, имея в наследниках неженатого парня, и сами бояре плечеевские считали неразумным. Но ближники Всеволода понимали и другое: с таким лицом, на котором горит огнем змиево проклятье, не восходят на престол отцов и дедов.

Сегодня Лексана сходила на поварню, взяла там хлебной ржаной закваски, отослала к деду Фларю пошептать и сама намазала Всеволодовы пятна. Потом он сходил в баню, но, когда вернулся и остыл, пятна были на прежнем месте.

Вздохнув всей глубиной души, Лексана села. После отъезда Феофании она чувствовала себя единственной, кто мог по-матерински позаботиться о Всеволоде, но одной заботливости тут было мало.

– Да я… правду сказать, не очень-то надеялась. Что́ закваска – она у всякой бабы есть, да всякая не излечит. Видно, свет мой, тут дело не в лекарстве, а в лекарке.

Лексана помолчала и добавила:

– Надо, свет мой желанный, опять в Милово посылать. К этой… Агнее. Вивея мне про нее рассказала. Она ее двадцать лет знает.

– Богдалец говорил, ту закваску ему дала не старуха, а девка молодая.

– Так пусть опять съездит. Тут десяти верст не будет, да?

Всеволод не ответил. Лексана говорила дело, но она не знала того, о чем он сейчас вспомнил. Та мудрая девка в уплату за леченье хотела его в мужья. Мысль об этом вызывала у Всеволода снисходительную горькую усмешку: умная лекарка делала глупость, как малое дитя, что тянется к яркой игрушке, а уж он-то сейчас что за сокровище! Братоубийца, хоть и невольный, изуродованный хворью, только что отодвинул в сторону мечты сигануть в прорубь, засунув за пазуху камень потяжелее. И еще неизвестно, как все пережитое скажется на его судьбе.

Но миловская девка упрямилась, дары, которыми он пытался с ней расплатиться, отослала назад, все до последнего перстенька. Выходит, за лечение он ей вовсе не заплатил – не оттого ли хворь воротилась? Может, поэтому он опять превратился в «маков цвет», а не потому, что бог отметил его Каиновой печатью? Если бы бог его обличил, то лечись хоть птичьим молоком и молодильными яблоками – не поможет. Но раз Феофания признала свою вину, а владыка Василий разрешил ему не считать себя братоубийцей, то, статочно, надежда избавиться от хвори еще есть. Но захочет ли миловская девка снова дать ему закваски в горшочке?

– А тебе, мой свет, самому теперь надобно о женитьбе думать, – сказала Лексана, и Всеволод вздрогнул: так ее слова шли вразрез с его мыслями, хотя вроде бы были о том же. – На столе женатому надо быть, хозяйка в доме нужна, а ты уж не отрок юный. И тестя надо выбрать хорошего, чтобы подсобил, если что.

Она была права: владения отрока, без близкой родни и поддержки, многим родовитым мужам покажутся легкой добычей, а за правами дело не станет, все ведь родня, все Рюрикова корня. Еще передерутся, и все будет, как Феофания предсказала: разор и пепелища. Оживая понемногу, Всеволод затосковал: много лет в их семье было три человека, потом с Апраксой стало четыре, а теперь он остался один-одинешенек. Другого брата негде взять, но добрая жена снова сделает дом теплым гнездом.

– Пройдут сорочины – соберем лучших мужей, будем совет держать, пусть подскажут, к кому свататься.

– Свет мой, – сочувственно начала Лексана, – да ведь до тех пор тебе бы… цвести-то перестать.

– Скажи девкам, чтобы Богдальца позвали.

Богдалец пришел и тихо отдал поклон. Всеволод сразу отметил: сегодня тот особенно задумчив, но уже не так убит горем, как раньше, а как-то по-новому светел. В последние дни Всеволода немного брала оторопь в присутствии этого смиренного отрока; от одного взгляда его печальных голубых глаз накатывал страх божий и желание молить о милосердии.

– Спасибо, что позвал, княже. Я и сам хотел тебе поклониться на прощание. Будь с тобою бог, а я отхожу от места сего.

Всеволод этого не ждал, но не очень удивился: Богдалец потерял и Романа, и Феофанию, которым так преданно служил, а на княжьем дворе теперь было невесело. Зато огорчился: вот и еще один надежный друг его покидает!

– Уходишь? Ты слуга верный, я бы рад был тебя оставить в доме, – сказал Всеволод, чуть ли не впервые осознав себя единственным хозяином, которому отныне самому решать, кто будет с ним жить и ему служить, чтобы все в доме шло как должно. – Может, тебе пожалования за службу мало? Я добавлю.

– Что мне положено за службу, ты, княже, вели бедным раздать. А я не могу остаться. Есть у меня другой господин, ему я в первый черед службой обязан. Нарушил я волю его, за то поплатился.

– Что же это за господин? – Вот теперь Всеволод удивился. – Ты разве… другим каким князьям служил?

– Служил и я служу Царю Великому, Царю Небесному. Поставлен был я оберегать Романа Глебовича, да не снес суда над ним – было ему суждено погинуть при Ждиборе. Сошел я к нему, закрыл собою, за то был обречен в человеческом облике служить ему, как последний из холопов, все невзгоды с ним делить. Служил, оберегал… да суда божьего не избегнуть. Только хуже стало, еще и другие души едва не погибли от слабости моей. Но принял теперь Царь Небесный мое раскаяние, позволил вернуться в отечество. С тем покидаю стези земные. Да благословит тебя Господь Вседержитель, Всеволод Глебович, князь плечеевский…

Богдалец скромно поклонился, выпрямился… и пропал в мягкой вспышке яркого золотистого света. Будто посреди горницы возникло вдруг малое солнышко, и в него канула фигура отрока. Колыхнулся воздух, на миг повеяло теплом и каким-то необычайно сладостным духом, словно плеснуло откуда-то тихим нерушимым блаженством.

Всеволод невольно зажмурился... потом вздрогнул, как очнувшись. Показалось, что за время, пока он не дышал, прошли века. Прошла вечность. Но изумленное лицо Лексаны давало понять, что явление Богдальца, его речь Всеволоду не померещились.

Лексана встала с места, прошла туда, где только что стоял Богдалец, поводила руками по воздуху. Перекрестилась.

– Это мы что, с тобою, свет мой… ангела небесного видели?

– Да не мы одни его видели, – ошарашенно пробормотал Всеволод. – Весь двор сподобился… с тех пор как из Вронска воротились… То-то Роман говорил, откуль взялся этот Богдалец, никто его не весть, а служит, будто отцу родному. Роман его в первый раз увидел, когда с конем в бою упал. Говорил, кабы не Богдалец – зарубили бы его рязанцы. А вот и впрямь… Я сам видел: он в Георгиевском монастыре мне помог меч в церкви достать, а потом говорит, со двора не выходил.

– Да что же он тебя-то покинул! – Лексана всплеснула руками. – Теперь-то тебе подмога и нужна!

– Знать, это Романов ангел был, не мой. А я… Мне, видать, бог велит самому управляться.

– И что же ты?

– Я… – Всеволод потер щеку. – Скажи кому там, чтобы прислали ко мне Игната. Пусть наберет даров разных против прежнего вдвое, для той лекарки. И ты подскажи – чего им, девкам, больше всего иметь хочется, а? Каких-таких сокровищ?

– Больше всего? – Лексана посмотрела на него как на дурачка. – А ты не знаешь, свет мой?

– Откуда мне?

Лексана подошла к будущему князю, положила руку ему на голову, – он вопросительно смотрел на нее снизу вверх, – слегка пошевелила ему кудри и ласково сказала: