Отец Синдимий с дьяконом Арефой окропили все угощение свяченой водой. По сторонам от головы стола уселись Феофания и Всеволод, кумовья и старшие бояре, далее длинными рядами теснились все сколько-нибудь заметные жители города, а у дверей, на крыльце, на лестницах сидели и стояли все, кто сумел пробиться, и туда тоже выносили чаны с киселем и кашей. На поминки приглашений не ждут – приходят все, кому охота.

Во главе стола, где раньше сидели Роман и Апракса, оставили два пустых места, поставили миски и чаши. Лексана, строгая и суровая, откладывала в эти миски от каждого поминального блюда – по блину, по ложке каши, овсяного киселя. Всем еще памятен был свадебный пир в этой же палате, и при взгляде на пустые места «князя и княгини новобрачных» даже мужчины не могли удержаться от слез, а женщины и вовсе не расставались с мокрыми платками.

– Не даром те знамения были на свадьбе дурные! – бормотали за столами. – Кони не шли! И бес тот явился… И мыши по столу бегали. Вот – не на жизнь они повенчались, а на смерть!

Феофания, слыша эти шепотки, сидела, не имея сил взять хотя бы ложку киселя. Воспоминания о дне свадьбы резали ее острым ножом, но этой боли она не смела показать. Ее волей в Плечеев принесли мертвую кость – и эта кость утянула в могилу и невестку, и внука.

Молитвы могут остаться без явного ответа: замыслы божьи от людей скрыты, полагающийся на волю божью вынужден просто верить и надеяться на милость, но и быть готовым, что милость божья проявится совсем не так, как ему хочется, – и это тоже принимать. А волшба, если сотворена правильно, дает те самые плоды, о которых просили. В этом и печаль твердых в вере, и соблазн для слабых. Она, Феофания, не доверилась божьему замыслу и взяла оружие в собственную руку. И как теперь снести эти плоды своей неуступчивости?

Никто не удивился, что Феофания недолго оставалась за поминальным столом: видно было, что она едва находит силы сидеть прямо. Вскоре Богдалец и Вивея увели ее в горницы. Назавтра она еще утром послала за Всеволодом. Когда он вошел, все с тем же равнодушно-мертвенным видом, Феофания лежала в постели, а возле нее сидел отец Клавдий. Больше никого в горнице не было – ни Вивеи, ни служанок, ни даже Богдальца. Всеволод едва узнал свою госпожу бабушку: без ярких дорогих уборов, в плотно повязанном белом платке, погасшая, она из гордой владычицы сделалась обычной обессиленной старухой, в которой воля к жизни едва теплилась.

– Слушай, свет мой, – начала Феофания, когда Всеволод поклонился и вяло спросил о здоровье. – Недолго мне еще с вами… с тобой оставаться. Чую, жизни моей срок подошел, хочу успеть с богом примириться. Завтра увезут меня в Георгиев монастырь, на Избоище. Уже я игуменью Валину известила. Буду молиться, просить у бога прощения за грехи мои, а как будет его святая воля – улягусь в землю сырую, возле матушки моей и брата моего Все…

Из глаз ее поползли слезы, она поспешно утерла их и постаралась взять себя в руки.

– Я, бабушка, тоже в монастырь пойду, – тем временем вставил Всеволод. Он говорил спокойно, как о хорошо обдуманном деле, от которого ждал добра. – Куда подальше отсюда. В Богородицкий Пигасиев на Кривце, может. Чтоб людей совсем не видеть. В затвор уйду, в пустынь. В лесу дремучем буду жить и свой грех отмаливать.

– Никуда ты не пойдешь, свет мой! – слабым голосом, но твердо ответила Феофания, будто малолетний внук задумал глупую шалость. – Какой тебе монастырь? Какая пустынь?

– Какая поглуше, матушка. Каинова печать на мне. – Всеволод показал на свое лицо. – Я грех братоубийства совершил. Хуже того ничего быть не может. Не искупить его, так хоть от людей уберусь и буду до самой смерти у бога прощения просить.

– А землю Плечеевскую на кого покинешь?

– Как бог управит. – Всеволод слегка развел руками.

Мысли о земле Плечеевской в его голове сейчас не помещались. Все силы уходили на борьбу с желанием наложить на себя руки: уж где один смертный грех, там и другой. Горе от потери брата он считал бы себя обязанным нести стойко; но мысль, что любимого брата, бывшего вместо отца, он уничтожил собственной рукой, ломала опоры стойкости.

– Ни сына, ни другого брата, ни хоть племянника какого не оставил Ро… Романушка наш. – Имя старшего внука давалось Феофании с трудом. – Дальняя родня есть по другим землям. Да ты подумай. Сейчас ты в иноки уйдешь, стол плечеевский пустым останется. И что будет? Рязанские князья с полками придут, суздальские, владимирские придут. Будут друг с другом ратиться, а земля наша огнем запылает. Не останется здесь целым ни одного села, ни одной деревеньки. Нивы бурьяном зарастут, костьми засеянные, кровью политые. О чем я сорок лет радела, все прахом пойдет. Вот это будет твой грех неискупимый.

– Но как же…

– В Романовой смерти твоей вины нет. Змий, бес лукавый, морок на тебя навел, обманул.

– Я слышал… – тихо сказал Всеволод. – Я когда вошел в горницу в тот раз, я слышал, что Апракса говорила. Она ему сказала: ты – змий, ты мою жизнь загубил, обманул, на муки предал. Я слышал от двери. Вхожу, а там – он, ее обнять хочет, а она вроде противится. Как же мне было не подумать, что это – змий? Почему она так ему сказала – до сих пор в толк не возьму. Может, сама Апракса думала, что к ней змий опять явился? И меня смутила… Не ее одну – всех нас змий проклятый загубил. Весь дом наш. Как мне на столе оставаться? Со мной вся земля проклята будет.

– Апракса уже на суде божьем. И еще… на ком вина, тот из дома уйдет и проклятье с собой унесет.

– Вот я…

– Да не ты, – прервала его Феофания. – Моя вина во всем. Я ныне со всеми земными заботами прощаюсь. Но невинного за собой утащить не хочу. Слушай. – Она помедлила и вздохнула, собираясь с духом. – Просто так, свет мой, ни к кому змии не летают. Змии, свет мой, туда летают, где любви нет. Где любовь есть, змею притулиться негде. А что в доме не было любви… то моя вина. Я не желала, чтобы Романушка к жене прилепился. От них, от рязанских, одни беды нам. Я между ними… остуду навела. Грех мой… да ныне я все грехи свои избуду. Господь меня простит… А тебе говорю, чтобы ты помнил. Где нет любви – туда проникнет змий. Мне не хватило… Я думала, из любви грех на себя беру… А это змий во мне уже угнездился, раньше того, что на огне летал. Засиделась я тут с вами. Давно надо было женить вас обоих да идти в инокини, как мне, старухе, положено. А я все власть покинуть не хотела, гордыня одолела. Вот и выкормила себе змия. На погибель…

Голос старухи еще понизился: сейчас ей сделалось ясно, как мало была виновата в чем-либо Апракса и какое великое зло она сотворила смелой молодой деве, что хотела растворить старую вражду в своей любви. Всеволод хмурился от тревоги и усилия не упустить ни одного слова.

– Я из мира ухожу, буду наши грехи замаливать – и мой, и Романа, и твой. И Апраксы. Я ее душу погубила, мне и отмаливать. А ты на столе останешься, чтобы все труды мои и дедов твоих прахом не пошли. Такой мой тебе наказ и последнее слово. Ты уж не дитя, тебе присмотра больше не надобно. Много я взяла на себя, гордыня меня одолела и злоба, за то я свою кару приму. А ты уж сам управляйся, на свой разум надейся, но и советом добрым не пренебрегай. И вот что скажу: выбирай жену с разумением, а как сыщешь, живи с ней в любви. Что бы ни случилось – будь за нее, чтобы она за тобой – как за стеной каменной. Тогда не будет дороги змию к сердцу твоему.

Старуха замолчала. Всеволод еще подождал, потом поднял голову и вгляделся в ее лицо. Потрясенный открытием, что корень бед вырастила Феофания, он растерял все свои прежние доводы. Но мужество и силы для покаяния сохраняли за старой княгиней право на его уважение.

– Благослови, госпожа… – севшим от волнения голосом прошептал он, еще не зная, как поступит.

– Благословение Господа Бога… – Старая княгиня едва шевелила губами, и Всеволод больше угадал, чем разобрал знакомые слова. – И Спаса нашего Иисуса Христа на рабе Божием Всеволоде… Ступай.

Всеволод медленно вышел из бабкиных горниц и остановился в верхних сенях. В теремах, где он с детства знал каждый закоулок, теперь не мог решить, куда идти. Каждый следующий шаг стал бы шагом в новую жизнь. Прежняя жизнь князей плечеевских уходила в прошлое. И в этой новой жизни он оставался один…