Так перед читателем «Повести» впервые появляется дева Феврония. Скачущий заяц упомянут во всех, кроме одной, редакциях повести, но более в действии не участвует и его – дикого зверя! – присутствие в избе никак не объясняется. Интересен он тем, что этот крошечный эпизод можно рассматривать совершенно противоположным образом – в зависимости от того, какие идейные очки на вас надеты.

Если рассматривать зайца с точки зрения христианской символики, то сей зверек весьма благочестив. В древности считали, что заяц спит с открытыми глазами, и считали его символом бессмертия души, которая не засыпает, когда умирает тело. Быстрота зайца считалась символом быстротечности жизни. Какую-то связь усматривали между зайцем и таинствами причащения и крещения, то есть он выступает как символ пути христианина вообще. Хорошо, мы примем все это на веру, но остается неясной связь зайца с историей именно Февронии – ведь заяц, будучи символом христианина вообще, мог бы сопровождать всех святых любого века.

Теперь поменяем очки и взглянем на зайца с точки зрения народной традиции. Существуют исследования образа зайца, где на примерах сказок и поверий со всего мира делается вывод, что зайца считали носителем демонического начала. Он связан с луной, водой и сотворением мира, но как именно – до нас не дошло. Заяц у всех народов считался воплощением черта (поэтому перебегает дорогу и тем сулит несчастье). Ведьма может обращаться в зайца и иметь заячий хвост.

Что говорит нам о зайчике энциклопедия «Славянские древности»? Очень много всего, но тезисно так:

Заяц – животное, наделяемое мужской эротической символикой и демоническими свойствами. Ярко выраженный мужской образ. Имеет любовно-брачную символику. На свадьбе изображают скачущего зайца (напомним, заяц уже скачет перед Февронией, когда княжий отрок впервые к ней входит). Этот же прыгающий заяц имеет фаллическую символику. Олицетворение плодоносящего начала. Одновременно связан с миром нечистой силы. Создан чертом и служит ему. Заяц – облик души умершего. Состоит в родстве с небесным месяцем (каким образом – неизвестно, уцелело только в детском фольклоре).

Означает ли это, что заяц в «Повести» не служит символом крещения-исцеления, которое Петру вскоре проходить в бане? Не означает. Возможно, Ермолай-Еразм именно крещальную купель имел в виду, когда посадил перед ткущей девой зайца (хотя, кажется, уж слишком тонко). Это означает, что каждый символ многозначного произведения поддается прочтению на разных, так сказать, языках. И если мы вздумаем искать в этом зайце символ предстоящего Февронии брака, для этого тоже есть основания. Я же зайца в его демонической ипостаси заставила поработать на сюжет, чем и обосновать свое присутствие.

Вставлю сюда еще одно любопытное наблюдение (мое собственное): почему я думаю, что от тех двух святых, что дали начало культу, не сохранилось даже имен. Автор «Повести» назвал братьев именами апостолов Петра и Павла, чей общий день памяти приходится на 12 июля. Сами апостолы братьями не были, но в народной традиции есть представление, что святые, чьи дни соседствуют в календаре, состоят между собой в родственных или супружеских отношениях. Поэтому, например, святая Варвара (4 декабря) и святой Савва (5 декабря) считаются сестрой и братом святого Николая (6 декабря). Мелания Римская (31 декабря по старому стилю), вероятно, «была замужем» за Василием Великим (1 января), отсюда и выражение «наготовила, как на Маланьину свадьбу», поскольку их «бракосочетание» совпадает с празднованием Нового года, а Васильев вечер имеет также названия Щедрый вечер, Богатый вечер и так далее, Маланья и Маланка.

Берем святцы и смотрим: какие есть ближайшие женские имена к дню Петра и Павла, то есть 12 июля?

13 июля – ни одного женского имени.

14 июля – есть Ангелина, деспотиса Сербская, но она сама жила в XVI веке и едва ли уже в то время почиталась русской церковью.

15 июля – нет женских имен.

Пойдем в другую сторону: 11 июля – ничего.

10 июля – Иоанна мироносица.

9 июля – ничего.

8 июля – преподобномученицы Февронии девы, IV век. И здесь же – память Петра и Февронии как супругов. Так что теперь 8 июля – день памяти сразу двух святых по имени Феврония, а у нас – День семьи, любви и верности.

То есть можно думать, что если имя Петровой жены память народная не сохранила, ее нарекли Февронией по этому вот календарному принципу. И это не такая уж натяжка: из 13 известных муромских князей имя супруги неизвестно ни у кого! (Кроме двоих первых, которые в Муроме посидели между делом).

Раз уж речь зашла об именах, расскажу об именах персонажей романа. Вероятно, многие из них показались читателю странными, но я не придумала ни одного. Все имена являются вариантами или формами реально существующих имен, часть из них и сейчас содержится в святцах, часть находилась там до XIX века. Я прибегла к этому приему, частью для того, чтобы подчеркнуть легендарность пространства романа, а частью потому, что популярный средневековый именослов, увы, слишком узок. Бесчисленные Федоры и Евдокии сливаются в одну неразличимую массу, а персонажу, даже не очень важному, нужна индивидуальность. На самом деле основные формы этих имен таковы:

Лексана – Александра

Валина – Валентина

Агнея – Агния

Ельдига – Евгений (кто бы мог подумать, да?)

Ивлой – Евлой

Мирофа – Миропия

Ваула – Вакула

Евланья – Евлампия

Веселиса – Василиса

Маисья – Анимаиса

Абран – Абрам, Авраам

Агрифина – Агриппина

Дукашка – Евдокия

Ильян – Илиан

Полют – Ипполит

Фларь – Фрол

Имена Илиан, Елеса, Вирилад, Виринея, Вивея и сейчас есть в святцах. Отец-оборотень и его воспитатель-инок получили имена в честь Ермолая-Еразма, автора «Повести». Имена всех князей подобраны из династических.

Читатель, конечно, заметил, что сюжет моего романа не во всем следует схеме «Повести». Я вкладывала в него свои идеи и свой смысл в символы, поэтому и сюжетная схема должна была измениться. Но главное, что такие яркие литературные памятники, как «Повесть», позволяют переосмыслить их сюжет и образы, не теряя красоты, и выделить то, что остается актуальным, несмотря на смену веков и общественных представлений.

Тук-тук… Стучат за оконцем… Негромко, осторожно.

Спала Агнея плохо и проснулась легко. Две недели назад, на Григория Летоуказателя[147], похоронили ее отца – отвезли на кладбище при церкви Михаила Архангела на другом конце села, положили в ту же могилу, куда за несколько дней до того опустили гроб его жены Соломониды. Для Плечеевской волости эта зима выдалась тяжкой: по всей округе ходил мор, в каждом селе молодые и старые умирали десятками. Говорили, что сам князь плечеевский, Глеб Романович, одолеваем хворью, выживет ли? Казалось, рушится весь белый свет, заполоненный злыднями-лихорадками. В семье знахаря Ильяна Даниловича было только три человека, никакой родни в Милове не осталось, и вся тяжесть горя и забот упала на одну Агнею. Помогали ее крестные – тетка Келерина и ее муж, дядя Келесий, и их дети, крестные сестры и братья Агнеи. Без них она и вовсе не управилась бы с уходом за больными и с похоронами, а ведь хозяйство и скотина тоже сами о себе не позаботятся. Не раз она думала, что лучше бы бог и ее прибрал заодно с родителями – лучше уж всем разу уйти, если такая недоля, чем одной оставаться.

Но, страдая душой, телом Агнея оставалась здоровой. Причитать и плакать теперь уже нельзя – иначе потревоженные умершие будут на том свете ходить в мокрой одежде, – и Агнея сдерживалась. Благо было уже то, что за возней по хозяйству ей было почти некогда горевать. Но, когда покидали силы, а одиночество наваливалось каменной горой, накрывало холодной волной, которой не видать конца и края, слезы снова жгли воспаленные глаза, и она прикусывала губу, чтобы не дать им пролиться на щеки, как талая вода из переполненных озер.