Довольные позволением, Вивея с Окулиной поспешили в знакомые горницы. Теперь здесь пахло запустением, появилась пыль. Печи протапливали не каждый день, было холодно. Вивея вздохнула о былых временах, что никогда не воротятся, и принялась разбирать лари с пожитками, откуда веяло старыми благовониями.

И вот тут ее подстерегало открытие, но важность его они разгадали чуть позже...

Вивея разбирала большой ларь с полотном, раздумывая, кому из плечеевских иереев что поднести. На самом дне вдруг наткнулась на странный неровный сверток. Это было не полотно, а какие-то вещи. Развернула: две мужские рубашки, сшитые наскоро, не слишком опрятно, однако чистые и почти не ношеные.

– Это еще что за диво? – изумилась Вивея, держа одну перед собой. – Откуль у матушки нашей такая дрянь?

Окулина подошла и пощупала:

– Полотно-то неплохое, тонкое да беленое.

– Но ты смотри – это же на мужика! Зачем они здесь?

– Может, княгиня на внуков шила, да не успела завершить?

– Что ты говоришь, Кулюша? Госпожа моя давно уж не шила ничего, глаза не те. Ей и Псалтирь отец Клавдий читал, то есть отрок его, а шить-то кто будет? Что надобно, девки шили, Аниска да Лиска. У них бы спросить, отчего такой непорядок.

– На самое дно засунуто было. Может, скрыть хотели?

Вивею разобрало любопытство: зачем Феофания прятала такую неуместную вещь, как две мужские рубахи? Окулина сходила за Лиской – та теперь служила новой княгине.

– А, эти! – Лиска не удивилась, только широко раскрыла глаза. – Это ж те...

– Какие – те?

– Ну, когда князья наши летом пропали, как из Вронска ехали, вот на них было.

– А и правда! – ахнула Вивея. – Как же я забыла-то? Мне ж госпожа их показывала.

– Что показывала?

– Рубахи эти. Помнишь, князь Роман, как из Вронска возвращался, на три недели пропал невесть куда, и Всеволод с ним? Когда домой прибыли, на них были эти рубашки, поверх своих. Сказали, очнулись посреди леса, одетые вот в это. Откуда взялись – они не знали. Госпожа рубашки сохранила, видать, надеялась что-то со временем выведать. Да так сия тайна и не разъяснилась.

Отпустив Лиску, боярыни уставились друг на друга. У обеих брезжила смутная мысль. Загадочное исчезновение прежнего князя с братом можно было объяснить только чарами. У братьев отняли память о тех трех неделях, а взамен оставили эти рубашки. Любому ясно – на рубашки накладывали чары. А мысль о чарах, наложенных на князей, быстро привела к мысли о Елесе.

– Уж и не она ли... зачаровала их? – прошептала Окулина. – Может, уже тогда завладеть пыталась.

– Госпожа моя тогда обмолвилась, уж не Апракса ли... – начала Вивея. – А может, это другая была...

– Как бы проверить?

– Сравнить. Есть еще какая вещь ее работы?

Вскоре после свадьбы такие вещи долго искать не приходилось – невеста всегда одаривает родных и близких жениха. Стали вспоминать: Иерофеев зять Алекся, который был дружкой, рассказывал, что ему рубаху подарили невестиной работы.

– Надо ту рубаху достать, – подсказала Окулина. – И посмотрим: та рука или не та.

– Пойдем-ка сейчас к Федоське, пусть нам ту рубашку покажет.

– Если только Алеся не ушел в ней.

Полотно, рушники, разные недорогие вещи они сложили в мешки, чтобы раздать духовенству и кое-кому из бедняков. На дно запрятали две загадочные рубашки. Озирались и тревожились, будто украли, хотя обе княгини разрешили им забрать из горниц все, что пригодится. Но эти две рубашки Вивея с Окулиной унесли вовсе не для подношения соборным дьяконам...

Когда перед Иерофеем разложили три рубашки и разъяснили, что к чему, он долго не хотел верить. Летом двух загадочных рубах не видел почти никто, кроме самих Романа со Всеволодом и Феофании. Рубаха Алекси оказалась сшита с ними из одного полотна, и хотя работа была более тщательная, угадывалось сходство. Но все сомнения снимала метка. Когда готовые полотна раскладывают на снегу белить, можно их перепутать, и на краю каждая владелица вышивает теми же нитками метку – какой-нибудь простой значок в несколько стежков. На всех трех рубахах, когда как следует рассмотрели их подолы, нашли одинаковую метку. Даже Лексана, к которой Вивея первой пришла со своим открытием, вынуждена была признать: все три рубахи вышли из рук одной и той же швеи.

Лексана же нашла и еще кое-что. Вывернув две рубахи и рассматривая торопливо сделанные швы, она обнаружила в них по два-три длинных белых волоса. Что волосы – волчьи, увидела и она сама, а Иерофей потом подтвердил.

Они сидели в кружок в Иерофеевой горнице: сам хозяин с женой, Стефания и Ельдига, Алекся, Воимир, Вивея с сыном и невесткой, Ратимир, за которым Иерофей послал, и его жена Наталья. Ратимир чуть ли не обрадовался.

– Елкин корень! Я ж сразу сказал: девка блажная! И говорила, чего не поймешь, и хотела, чего не следует.

– Чего хотела, то и получила, – обронила Лексана. – Не такое уж, вышло, невыполнимое желание.

Лексана не знала, что и думать. Елеса нравилась ей своим умом и смелым нравом, ее трогало то, что новая княгиня искренне любила мужа. Но три рубахи и волчьи волосы обличали такое, чего и боярыням не прощается, а крестьянкам и подавно.

– Я... – Иерофей хотел что-то сказать, но не решался. – Я ведь знал кое-что... Было сам забыл, а теперь рубахи увидел – вспомнил.

– Знал – и молчал! – напустилась на него Вивея. – Грех тебе, Ероша!

– Что ты знал, дядька? – спросил Ратимир. – Уж вспомнил, так рассказывай.

– Летом, как пропали они двое, помните? И сыскать их нигде не могли. Я ведь... того... грех на душу взял – к колдуну ездил.

По тесному кружку пробежал ропот; женщины ахнули.

– Есть у меня в селе колдун один... Ваулой звать. Все хитрости превзошел...

– Ваула! – вскрикнула Вивея. – А я гадаю: не то он Варлам, не то Велиал. Так он жив? Быть не может!

– Чего ему сделается, бесяке?

– Да ему ж сто лет!

– Сто не сто, а правда много, – подтвердил Ельдига. – Мы ж его видели в Четыредесятницу, помнишь, Ратьша? Когда с князем Романом на лов ездили и с дороги сбились. Как там деревня была – Мокрецы, Кривцы?

– Злобунцы... – подхватил Ратимир. – Тьфу, вру... Зяблецы! Он еще про змиев-летунов нам сказки сказывал. А сам кривой, как леший. Ну, и что?

– Я летом ездил, говорил с ним. Просил погадать, куда наш князь с братом делись. А он... бесов созвал, творил всякое... Потом сказал: зачарованы они крепко, причастны к делу две бабы: старая и молодая. Я спрашиваю, как их сыскать, а он – искать не надо, кто заколдовал, тот и отколдует, а как придет срок, сами сыщутся. Вот она... Елеса... сама и сыскалась. Ровно с неба свалилась – и прямо в княгини.

– Так давай, Ероша, опять к нему пошлем! – Вивея оживилась. – А еще того лучше, сюда его привезем! Пусть он скажет, что у нее за плутни да как ее избыть!

– Ни боже мой! – решительно ответил Иерофей. – Незачем этого беса старого сюда тащить. Пусть у себя в норе сидит, игрецов своих нянчит. А то не расхлебаешься потом беды...

Вивея настаивала, но Иерофей был непреклонен.

– Давно она, выходит, завладела ими обоими, Романом и Всеволодом! – твердила торжествующая Вивея. Нечасто ей приходилось гордиться своим умом, и теперь она упивалась счастьем: ее догадки подтвердились и разоблачили ведьму. – Летом в волков их обратила, а потом и жениться заставила!

– Да зачем ей оборачивать их волками? – спросила Стефания. – Что ей с них проку?

– Ездила на них, – хмыкнул Ратимир.

– Тебе б все об одном! – упрекнула его Вивея. – А для того! Она, видать, еще за Романа хотела выйти, он же тогда князем был. Да он как-то чары сбросил и на Святославне женился. Тогда она его с женой извела, Всеволода князем делал и его на себе женила!

– Извела? – не поверила Лексана.

– А что же нет? Змии-то огненные к кому попало не летают! Ко мне вон не летают, и к тебе нет. А к Святославне летал! Кто его напустил? Она и напустила! Ведьма она, а не княгиня! Об старшего брата зубы обломала свои железные, а младшего живьем поглотила!