***

Евланью разбудил тихий, но настойчивый стук в дверь. От всех этих беспокойств она спала плохо и просыпалась от малейшего шума раньше, чем более молодые служанки. Прислушалась, не приснилось ли. Нет – в дверь из сеней постукивали и скреблись, будто и хотели, и боялись привлечь внимание.

Евланья выбралась с лавки, где спала, прошла по коврам к двери. Окликнула в щель:

– Кто там?

– Евланья, ты? – послышался в ответ шепот.

– Я. Кто там? Чего надо?

– Князь у вас?

– Нет у нас никого, – сердито ответила она. – Госпожа спит, не тревожьте ее.

– Точно ли нет? Впусти меня, это я, Богдалец. Я тихонько посмотрю – нет его?

– Да вы все сбесились! – яростно зашипела Евланья, борясь с искушением отпереть дверь, взять гладкого гаденыша за шиворот и потрясти. – То целой ратью врываетесь, теперь ты один лезешь! Грех вам к мужу с женой соваться!

– Так он там?

– Нет там никого, и дверь у нас заперта. Госпожа так приказала.

– Не отпирали никому?

– С вечера не отпирали. И не станем.

– Правду говоришь?

– Да я с чего я врать буду? Поди прочь! Свою княгиню стереги, а мою оставь в покое!

Мысленно плюнув, Евланья ушла к себе на лавку. В сенях было тихо, видно, Богдалец и кто там был с ним, убрались прочь. Опять князя ищут! Пусть бы у него в покоях искали! А ей госпожа велела дверь запереть, она и заперла!

Больше назло Богдальцу, Евланья все же встала, прокралась к дальней двери, приложила ухо к щели и прислушалась. Вроде голос… голос госпожи. Но с кем ей говорить, небось мерещится? Нет, опять ее голос, совершенно ясный. Не во сне ли говорит? Вот тишина… или не тишина, а кто-то ей отвечает, но голосом более тихим и низким… не разобрать.

В одном Евланья могла бы на кресте поклясться: никому она этой ночью дверь не отворяла, и попасть к госпоже никто не мог. С тем она и ушла опять на лавку, чтобы постараться заснуть.

***

Ко вторым петухам дед Фларь с его решетом получил существенное подкрепление. Возглавлял его сам Ратимир с луком в руках, рядом стоял Лобырь, тоже с луком, отец Арефа с чашей и кропилом. Ночь тянулась бесконечно – глухая осенняя темнота, способная заползать в глаза, уши, в саму грудь, как вода. Промозглый холод, колкие твердые снежинки, шелест несомых по земле бурых листьев. И там, в тереме – огненный змий! Лобырь не поверил деду, на лицах отроков тоже отражались сомнения, но Ратимир, лучше их знавший обо все событиях и подозрениях, живо собрал этот горшок из осколков.

– Это точно он! – шептал Ратимир. – Огненный змий ведь всякий облик может принять, хоть тебя, хоть меня, хоть… владыки Василия!

– Скажешь тоже! Владыки Василия – не может, на нем крест!

– А князя – может. Он к княгине является – князем прикидывается, вот она и думает… Оттого и говор слышен, когда князь у себя в покоях, да и дверь заперта! Только такие молодцы зазорливые и проходят мимо двери – в щелку малую!

– Ну вот пусть он только выйдет! – полушепотом грозил Лобырь. – Ужо мы ему, гаду похотливому…

И каждый из промерзших отроков невольно завидовал летучему злыдню, который проводит эту ночь в теплой мягкой постели с красивой молодой княгиней, а она любит его, как мужа…

– Что-то ты, дед, недоглядел! – так же тихо пенял Ратимир Фларю. – Тебя звали свадьбу оберегать, а там бесы хороводы водили, как хотели, нам всем в глаза плевали. Мы думали, на свадьбе все и кончилось – ан главный-то бес позже подошел!

– Это уж я не виноватый! – мрачно отвечал дед Фларь, на самом деле чувствуя свою вину. Видать, совсем ослаб от старости. – Коли баба тоскует и к ней змий повадится, тут особые обереги нужны.

– Какие?

– Ну… Ей в свадебное одеться и своего брата рядом посадить. Змий прилетит, увидит это и спросит: как это ты с родным братом свадьбу играешь, не бывает так! А она должна сказать: а как же бывает, что змий к женке летает? Тогда он устыдится и уйдет.

– У княгини брата нет.

– Ну, дочку и сынка.

– Только одного кого-то ожидает, и то не раньше Ивана Купалы.

– И то поди знай – от князя дитя или от змия?

– Как же оно будет от князя, если он у ней ни разу не был?

– Тьфу!

Но вот и третьи петухи.

– Гляди, гляди! – предостерег дед Фларь. – Статочно, сейчас он выйдет…

– Не болтать! – рыкнул на отроков Лобырь. – В оба гляди!

Отец Арефа еще раз окропил свяченой водой луки и стрелы. Затаив дыхание, ночная дружина не сводила глаз с крыши терема и оконца наверху, закрытого ставнями.

– Матерь Божья! – пискнул кто-то.

Все разом дрогнули: из печной трубы вверх рванулось разом целое облако огненных искр; на миг зависло над крышей, потом сбилось в плотный ком.

– Бей, бей! – заорал Лобырь и сам пустил стрелу.

Плотный ком снова разлетелся на множество искр и принял вид облака шириной во всю крышу. Неясно было, разбила его стрела или, наоборот, он так ушел от опасности. Отроки разом пустили еще десяток стрел. Часть вонзилась в крышу, часть в бревна стены, одна или две даже попали в ставни, и Ратимир успел подумать с испугом: княгиню бы не застрелить! А то сунется к оконцу…

Огненное облако резко взмыло вверх и там, над княжьим двором, снова уплотнилось. Отроки, задрав головы, водили туда-сюда нацеленными стрелами, прикидывали, есть ли смысл стрелять на такую высоту. Отец Арефа громко читал псалом, дед Фларь бормотал что-то себе в горсть, Ратимир кричал: «Бей, бей!»

Облако пришло в движение: вытянулось и обрело явственное сходство со змеем в огненно-золотой чешуе. Зрители опешили, не веря глазам, а змий расправил крылья из пламени… и разом прянул с высоты на людей!

От неожиданности все вскрикнули и подались назад, кто-то опрокинулся на землю, кто-то отскочил к клети у ворот и скорчился под стеной. Волна огня пролилась с высоты и накрыла двор: расправленные крылья змия покрывали его весь от поварни до дальней клети. С оглушительный полусвистом-полушипом он пронесся над двором, опалив людей жаром, и снова взвился ввысь. Затрещала солома на крышах служб, завопили люди.

– Глаза мои, глаза!

– Господи помилуй!

– И расточатся… врази его!

– Елова матерь!

Каждый как мог вжался в холодную землю, закрывая рукам голову и жмурясь; потом отроки уверяли, что у них горели волосы, а дед Фларь всем показывал обожженную овчинную шапку. Свист и шип стремительно удалялись. Когда упрямый Ратимир первым из всех решился поднять голову и протереть глаза, змий уже превратился в далекую молнию в черноте неба, и лишь его целеустремленное движение куда-то на восток выдавало, что это молния не из простых.

– Горииим! Пожаааар! – понеслись голоса из подклета, где спала челядь, и из теремов.

Но запоздалый испуг оказался напрасным: ничего не загорелось, двор и постройки были темны, как будто змий унес весь огонь с собой. Только взволнованный влажный ветер тискал в зябких объятиях напуганные терема, пытаясь охладить и успокоить.

Апракса не спала, а только дремала, когда Роман неслышно поднялся с постели. Хотела обернуться попрощаться, а может, задержать: чего таиться, все уже знают… Но вспомнила: он сам вот-вот забудет свою любовь к ней, и если до тех пор не уйдет, то снова посмотрит со страхом и неприязнью. Пусть уж идет… И снова она не услышала ни звука шагов по половицам, ни скрипа двери.

Но недолго Апраксе пришлось жаловаться на тишину. Прошло лишь несколько мгновений, как она осталась одна, – со двора долетели крики мужских голосов, кто-то яростно призывал кого-то бить, а потом в бревна терема, в крышу, стали впиваться стрелы! Апракса не поняла, что это за глухие удары, пока две стрелы одна за другой не вонзились в ставни – она слышала, как дерево с хрястом прогнулось и треснуло, как что-то задрожало. К тому времени она уже была на ногах; хотела подойти к окну, но с шумом распахнулась дверь из передней горницы, нНа Апраксу орлицей налетела Евланья, сгребла в охапку и утащила за порог.