Не собираясь тащить все это обчество в княжьи палаты, Ратимир договорился с Лобырем, что возьмет на себя двор. Жаль, некому было любоваться на этих трех богатырей: Ратимир с саблей наготове, отец Арефа – выше его ростом, но вдвое моложе и вдвое у́же в плечах, и замшелый старец Фларь с седой бородой по колено и с решетом в руках. В ранних сумерках предзимья Ратимир расставил свою рать по двору: Фларя – у ворот, отца Арефу – под навесом на длинном крыльце поварни, а сам устроился за погребом. Так они могли держать под надзором и ворота, и главные службы, и лестницы в терема. Иерофей заодно с Феофанией сомневался, что вне дома что-то произойдет: бес-то сидит внутри у князя. Но Ратимир в это не верил и ждал, что бес явится на княжий двор снаружи. Если он и впрямь бес – Фларь его увидит, а отец Арефа изгонит. Если же мерзавец окажется простым смертным – тут Ратимир полагался на собственную силу и отвагу, подкрепленные саблей.

***

Весь день Апракса пролежала в постели: ее немного лихорадило, немного мутило, не хотелось есть, не было сил что-то делать. После вторичного ухода Романа она опять легла. Желание показывать в платах свое торжество над Феофанией пропало начисто – да и где оно, торжество? Любовь мужа принадлежала ей только ночью, а днем он на самом деле, непритворно оставался чужим и холодным. Его взгляд и сейчас стоял у нее перед глазами: пристальный, будто он впервые ее видит, полный затаенного страха и даже отвращения. И это после того, что было!

И вот теперь они оба знают: он – что ходит по ночам к жене, а она – что его заставляют это делать чары, а не любовь. Нужна ли ей такая любовь? От досады Апракса велела запереть дверь в сени. С самой свадьбы она держала их открытыми, ожидая мужа. Больше она его не ждет. Если и явится, ведомый теми же чарами, то потопчется и уйдет восвояси. А она потом подумает, что ей делать и как жить дальше.

Только мысль о ребенке несла ей утешение. Пока тот сказывался лишь недомоганием, но это сын Романа, будущий князь! Если ей удастся доносить его и благополучно родить, то ее места как госпожи земли Плечеевской никто уже не оспорит, нравится им или нет!

И все же, несмотря на все обиды, засыпая, Апракса почти невольно мечтала: когда дитя появится на свет и Роману дадут его в руки, нежели сердце его не дрогнет, не обратится к той, которая…

Очнулась Апракса в темноте, среди тишины в тереме. Разбудили ее мягкие поцелуи горячих губ, скользящих по ее виску и щеке на шею, щекотка бороды. Ее облекало тепло крепкого тела, прижавшегося к ней сзади.

– Кто… – Апракса вздрогнула и вскинулась.

И услышала знакомый тихий смех, теплый и беззаботный:

– Индрик-зверь!

– Роман! – Апракса живо развернулась и села.

Конечно, это был Роман. Уже раздетый, он лежал рядом с ней, как все эти ночи. Такой же красивый, веселый и уверенный. И любящий.

– Что ты, как будто напугалась, лада моя? – Он поймал ее руку. – Или сон привиделся нехороший?

– Да… – пробормотала Апракса. – Нехороший…

– Ну, мы это живо исправим… – замурчал Роман и, приподнявшись, обнял ее, чтобы повалить на подушку.

Апракса не противилась, но и не обняла его в ответ. Когда он оказался здесь, вся ее решимость оттолкнуть его, отвергнуть наведенную любовь испарилась. Хотелось броситься в эту любовь, как в горячую воду с холода, раствориться в ее тепле, согреться и обрести уже привычное блаженство единения. Но гордость стояла на пути, и Апракса не знала, как ей быть.

Роман сразу заметил ее колебания; начав было ее целовать, почувствовал ее оцепенение и выпрямился, глядя ей в лицо.

– Что с тобой, лада моя? Тебе худо? До утра еще далеко, только полночь.

– Р-оман… – Апракса отдвинулась, вырываясь из его объятий, чтобы хоть как-то собраться с мыслями. – Ты не помнишь…

– Что я должен помнить?

– Ты утром приходил ко мне. Уже потом, как ушел. И ты… ничего не помнил. Ни как Феофания со своей ратью к нам сюда вчера ночью ворвалась, ни как ты здесь бывал. Совсем. И про дитя даже не помнил. Я поняла: на тебе чары. Ты только ночью… любишь меня.

Она замолчала в отчаянном колебании: рассказать, что сама наложила эти чары призыванием огненного змия, или этого Роман ей не простит? Никому не понравится, что его волю пытаются подчинить чарами, вырвать любовь силой.

– Я не хочу… – выдавила она. – Если нам бог не судил жить в любви… Не надо. Не ходи ко мне.

А ведь когда-то хотела его залучить сюда любой ценой. Но вот «любая цена» заплачена, а радости нет. Тогда томило одиночество, унижала заброшенность, а теперь гордость возмущается.

– Лебедь моя белая! – Ничуть не огорченный и не разгневанный, даже не удивленный, Роман ласково погладил ее по волосам и по щеке. – Не так оно все. Я не ночью околдованный. И впрямь на мне чары есть, только они на дневное время положены. Я ж рассказывал тебе: бабка моя к тебе еще до свадьбы ревновала. Хотела даже извести, со свету сжить. Да побоялась и вот чего надумала: чтобы ночью я, как сноброд, жил с тобой, дети чтобы велись, а днем чтобы не помнил о том, совета твоего не слушал, власть у бабки отнять не помогал. Потому я днем и забываю. А ночью спадают чары, и вот я здесь.

– П-правда…

У Апраксы задрожали губы: потянуло заплакать от жалости к себе, к ним обоим, но и от облегчения.

– Ну конечно! – Роман снова обнял ее, уложил, зарылся лицо в ее волосы. – Люблю тебя больше света белого, и то истинная правда!

Апракса обхватила его руками, впитывая ощущение его объятий, его щекочущей бороды на коже. Роман снова начал ее целовать, и теперь она охотно отвечала ему. Не то чтобы она сразу поверила, но приняла жизнь, где все было так, как он сказал. Сейчас, ночью, она может поверить. А днем еще подумает…

Хорошо, что она не приказала Евланье запереть дверь… Да нет, вроде же приказала… Или забыла? Или Евланья не стала запирать? Или отперла, когда услышала осторожный стук?..

***

– Баатюшки святы… святые светители… Святая Владычица наша Богородица, царица неба и земли…

В изумлении дед Фларь поднялся на ноги, хотя уже много лет вставал только с чьей-то помощью. Ратимир посадил его у ворот, на крыльце дружинной избы; ворота стерегли свои сторожа, а ему боярин велел следить, не появится ли какой бес. Кого именно ждут, не сказал. Дед Фларь, чье умение как свадебного берегуна оказалось под угрозой позора, хоть и бранился про себя, но бдил: то и дело осматривал двор, глядя через решето. Пора для наблюдений выдалась не лучшая: холодная ночь предзимья, резкий ветер, от которого стены княжьего двора мало защищали, то капли дождя, то острые мелкие снежинки в лицо. Неужели до утра тут куковать? Но уж до полуночи непременно – полночь всякого беса на волю выпустит.

Луны не было, и в кромешной тьме деду Фларю померещилось мерцание над кровлей терема. Первая мысль была: пожар! Хотел заорать, но опомнился: в такую пору если бы где внутри загорелось от печей или лучин, то повалил бы дым, он бы его учуял раньше, чем увидел огонь. А тут тихое, бездымное облако пламенных искр опускалось на кровлю откуда-то с вышины…

Так мерещится или нет? Вспомнив, зачем здесь сидит, дед Фларь поднял к лицу решето. Обычно он через него не видел вовсе ничего, но тут оно вдруг оказало свою волшебную суть: даже через сетку конского волоса вспышка ударила по глазам. Дед Фларь выронил решето, а в нем уже не было нужды: яркая молния скользнула среди черноты небес, громадный змий, сотканный из пламени, пал на крышу терема, живо скользнул по ней и втянулся в дымовую трубу. По ушам просвистело, прозвучал легкий шип, прошуршала огненная чешуя – и все стихло. Снова стало темно, и только ветер гудел между постройками.

– Охти мне! – Не сразу дед Фларь пришел в себя. – Отроки! Есть кто! Подсобите!

– Чего тебе, дед? – отозвался недовольный голос от ворот.

– Ратимира-боярина позовите! Скажите, видел я! Видел его, ворога нашего!