От предположения, будто она способна на такую дерзость, Агнея снова вскинула глаза. Княгиня смотрела нее с пытливым прищуром.

– Ты ведь у Ратимира бычка увела.

– Не я, госпожа, вот те крест.

– Стало быть, мужик твой. Бычка съели, кости разбросали, а за телку посовестились куны у себя оставить, воротили.

– Лесовой воротил. И бычка того волки съели, не мы, вот те крест. Боярин сам на костях волчьи зубы видел.

– Слушай меня, Агнея, – настойчиво потребовала княгиня. – Ты меня впервые видишь, а мне все про тебя ведомо. Такое ведомо, что и бычок тот не больше мухи покажется. Знаю, что двадцать лет назад ты сама к Иерофею в дом явилась, когда его дочка, Виринея, рожать дитя собралась.

Агнея сильно вздрогнула. Она ожидала, что об этом пойдет речь – то давнее дело связывало ее с Вивеей, – но все же эти слова прозвучали как гром из тучи, которая висела над головой, но все медлила разразиться. Возражать не стала: раз княгиня знает о связи ее с Виринеей, стало быть, Вивея выболтала все. Агнею заклинала всеми святыми молчать – и Агнея молчала. А сама выдала.

– За хозяйку там была в ту пору Вивея, – продолжала княгиня, – Иерофей в степи с половцами ратился, а Лексана в Киев на богомолье ушла, ради дочки своей беспутной. Думала, ей только к Михайлову дню срок, а ее уж на Успенье прихватило. Вивея была баба молодая, неопытная, кому иному сказать боялась. Брат с невесткой ее оставили за дочкой смотреть, заклинали тайну сохранить. Она и возмолилась: матушка Богородица, Параскева Пятница, не оставьте милостью, пошлите подмогу. В дверь стучат – а это ты. Она уж думала, сама Пятница к ней пожаловала. – Княгиня усмехнулась.

– Не так все было! Позабыла боярыня с перепугу! Не стучала я к ней в дверь. Откуда мне знать, что у бояр деется? На торг я шла мимо бань, что у Баранца, а тут из одной выбегает бабенка, глаза с ложку, рот плошкой, вопит кошкой: помогите, люди добрые! Совсем, видно, с перепугу ума лишилась. Я ей: что с тобой, угорел кто? Пожар? Она: бабить можешь? Я, мол, приходилось. Она, мол, идем со мной, ради Христа, а то и девка помрет, и младенец, с меня за них спросят, что я брату скажу? Ну, я и пошла с ней. В бане лежит девка, у нее схватки давно, дитя идет спиной, уже обессилела вся, белая как береста, и при них никого. Я и осталась. Нельзя не помочь.

– Приняла ты роды, дитя забрала и с собой унесла…

– Парнишка чуть жив родился, раз вздохнул да и затих, – вставила Агнея. – Я его в рушник завернула, в пестерь уложила. Вивея сама молила унести, чтобы не увидел никто.

– И что же ты с ним сделала? – Княгиня чуть подалась к ней.

– Как водится: в поле на росстани похоронила, во сыру землю зарыла. Потом платок бросила и сказала: во имя Отца и Сына и Святаго Духа, будь Иван. По-иному, ты знаешь, нельзя мертвых младенцев крестить. А теперь он у Бога в руках, у Богоматери под покровом.

– А Иерофей с Лексаной знают?

– Почем мне знать, я их в глаза не видала. Сказала им Вивея, нет ли – пусть с нее спрашивают.

– Вивея, как опомнилась, сказала, что дитя под порогом в бане зарыла. Да Иерофей с женой о нем не много думали, у них посильнее горе было… Умерла ведь Виринея, родимши.

– О! – Агнея, не знавшая этого, снова вскинула на нее глаза. – Она живая была, когда…

– И дня не прожила. Вивея говорит: ты ее душу украла.

– Я? – Агнея возмутилась. – Зачем мне ее душа?

– Ты и душу матери, и чадо унесла. Кто видел, как ты его хоронила? – Княгиня снова подалась к ней. – Только ветры буйны да звезды частые? А может, ты его в печи изжарила да съела с твоим мужиком-колдуном?

– Не ела я никого! – От возмущения Агнея крикнула так громко, что Богдалец, спиной к ним созерцавший монастырский двор, обернулся. – Я что, по-твоему, Баба-Яга – Костяная Нога? Покатаюся, поваляюся на Ивашкиных косточках, Ивашкина мясца поемши? Я им доброе дело сделала, а ты меня какой-то бесовкой выставляешь!

– Какое ж доброе – ни дочери, ни внука в живых не осталось.

– Так, видно, бог судил. – Агнея выпрямилась на скамье. – Я не Пятница, мертвых воскрешать не умею. Коли кому угодно в девках рожать, без божьего благословения, с меня-то какой спрос?

– А вот я Иерофею поведаю, кто у его дочери жизнь отнял и внука старшего в лес унес, бесам на прокорм. Позовет он тебя на суд. И хорошо еще, коли князь, на радостях о своей свадьбе, помилует тебя, жизни не лишит, велит сослать в дальний монастырь, на вечное покаяние, на хлеб и воду…

Несколько мгновений Агнея сидела с закрытыми глазами, вслушиваясь в шум березовой листвы, потом перевела вызывающий и мрачный взгляд на Феофанию.

– Ну коли ты, княгиня плечеевская, гибели моей желаешь, мне не тягаться с тобой. Скажи хоть, чем я перед тобой провинилась? Ты женщина старая, тебе на белом свете самой мало жить осталось, зачем меня хочешь с собой уволочь?

Феофания помолчала.

– Мне, Агнея, твоей гибели не надобно, – промолвила она наконец. – Сослужишь мне службу – тогда я про твои грехи забуду…

Елеса жила на Ермолаевой заимке третий день и совсем извелась от беспокойства за мать, а Ильяшка все не являлся. Ночью спала плохо, слышала каждый шорох и скрип. Так узнала, что на третью ночь отец после полуночи тихо встал и вышел наружу. Больше она ничего не слышала, но чутье ей говорило: серым волком он канул в лес. Тогда Елеса и вовсе бросила попытки спать: еще немного полежала на лавке, потом встала и вышла. Сидела на завалинке, глядя в ночной лес и прислушиваясь к его звукам. Ей не было страшно: она знала, кто там может бродить, – из лесных зверей, из живых и неживых. Она обладала врожденной храбростью перед темным светом – от отца получила, за что отец ее любил, а мать немного завидовала и в глубине души почитала собственное порождение. Елеса давно поняла: Агнея, имея матерью знаменитую и сильную ворожею Соломониду, стремилась стать такой же, выбрала в мужья того, в ком была эта же сила, превосходившая ее собственную. Но брак с Ермолаем не мог дать ей того, чего дало Елесе кровное родство с ним.

Несколько лет назад Елеса однажды спросила мать, как она нашла Ермолая, – он ведь не из Милова, да и в других селах и деревнях волости не имел родни ни единого человека. Было то в разгар зимы, в глухой поздний вечер, когда густая метель мела, занося миловские избы, так что никто из баб и девок не посмел пробираться куда-то на посиделки и все пряли у себя дома. Ермолая же с Ильяном не было – они с утра уехали в лес за сеном, которое Ермолай еще летом косил вокруг заимки на полянах, да там и заночевали.

Агнея помолчала, и Елеса видела на лице матери колебания.

– Он… С отцом моим старец Еразм его свел… – сказала наконец Агнея, как будто взвешивая каждое слово. – Отец-то мой, Ильян Данилович, тоже знаток был, на всю волость известный.

– А старец Еразм – это кто? – Про деда Елеса знала, а это имя впервые слышала.

– В лесу жил у нас один старец. Да на той заимке, где отец, – теперь она имела в виду Ермолая, – он же ее поставил.

– Вот как?

– Да, святой старец там жил. И вот раз приходит к нам Баженка-ловец, говорит, в лесу повстречал старца, тот просит, чтобы Ильян, значит, к нему зашел. Батюшка и пошел – надобно старца уважить, святой старец был.

– Святой старец – он был инок?

– Ну да. Вроде из Спасского монастыря под Рязанью, к нам в пустынь[100] спасаться пришел, забрался в самую глушь. С людьми вовсе не виделся, даже хлеба не брал. Как-то лесом жил, вроде козу держал, да и все. Много ль ему надо? Пошел к нему батюшка, воротился задумчивый такой. Говорит, у старца-то, оказывается, на заимке отрок живет. Как попал к нему – неведомо. И просит старец Еразм, чтобы мой отец его на выучку взял.

– Да… как же так? – Елеса едва не засмеялась от несуразности. – Он же был инок, тот Еразм. А дед Ильян – знаток. Как же он своего отрока знатку отдал учить? Должен был сам его учить… по Писанию. Или у него и книг не было?