– Писанию-то он его учил… – Агнея совсем понизила голос и огляделась, хотя никто в избе не мог их подслушать. – Да того было мало… Всякую полонь[101], старец сказал, отрок волком оборачивался. Он сам еще в младенчестве окрестил его, а потом сколько ни читал псалмов над ним, не мог эту кровь волчью из него выжать. А отрок растет, мужает – боялся старец, что не будет с ним сладу никому, ему самому даже. Вот и призвал знатка, чтобы научил волка в себе в руках держать. Чтоб не перекидывался по чужой воле, а только по своей…

Агнея замолчала, мысленно возвращаясь в те года.

– А дальше? – настаивала Елеса.

– Начал отец всякую полонь к ним в лес похаживать. Назад возвращался, дичи приносил, иной раз лося ногу или еще что. Ходил так года три или больше. Потом пришла к нам в село черная хворь, родители мои оба и умерли. Прибрал Господь… – Углы рта Агнеи опустились. – Ну, я посидела одна, погоревала. Как жить-то, не знаю, я тогда только и заневестилась. За кого попало пойти, лишь бы взяли, только чтоб не пропасть… И вот сижу раз, а полонь настает. На третью ночь слышу – в оконце стучат. Темно, страх, я в избе одна. Опять стучат. А что-то меня толкает: отвори да отвори. Я в оконце спрашиваю: кто там? Мне в ответ голос незнакомый: Ермолай, старца Еразма названый сын, дома ли дядя Ильян? Тут я и поняла – выученик отцов его ищет. Ждал, видно, не дождался, ну и пошел сам искать. Как сыскал – видать, чутьем звериным выследил. Он же никогда к нам в село не показывался, ни разу. А я так по батюшке тосковала, мне его выученик родным братом показался. Я и отворила – что судьбы божии велят. Он и входит. Моих лет или чуть больше, рослый такой. Взгляд угрюмый, повадка скованная, а я гляжу: собой-то парень недурен. Девка всегда девка…

Агнея замолчала и вздохнула. Елеса молча ждала. Когда мать заговорила, стало ясно, что часть рассказа она пропустила, но допытываться Елеса не посмела.

– Стал он ко мне похаживать. У меня родители умерли, и у него старец Еразм умер, не то от старости, не то просто – Бог прибрал. Похоронил он его там же, в лесу, пошел искать батюшку моего – он на всем свете больше никого и не знал из людей. Девок или баб только издали видел, дичился меня поначалу. Да и я его опасалась, кто его разберет, человек он или зверь. А все же тянуло нас друг к дружке, больше-то не осталось никого у нас. Ночью приходил, людей боялся. Тут бабы наши стали меня просватывать за одного, а чем я отговорюсь? Он, Ермолай, сперва говорил, пойдем со мной на заимку жить, да как я из Милова уйду? Здесь вон двор, скотина, птица, огород, все хозяйство! Могилка матушки, родителей да дедов. Не бросишь ведь, а в лесу как все хозяйство держать? Да и, правду сказать, жаль мне было люд честной покинуть. Привыкла всю жизнь с людьми, а в лесу с тоски помру, боялась. Уговорила я Ермолая, повенчались мы. Постепенно он и к людям привык, и работам всем обучился, землю стал пахать. А заимку свою так и не покинул.

– Откуда же он на заимке-то взялся? – спросила Елеса. – Неужели старец… согрешил с кем, дитя приблудное у себя растил…

Сама понимала, что это как-то недостоверно: старый старец, живущий в глуши, не видя людей – где и как он мог так сойтись с бабой?

– Уж того не ведаю! – решительно отрезала мать.

Елеса к тому времени уже познакомилась с обдерихой и имела достаточно проницательности, чтобы сразу понять: лукавит. Знает. Да говорить не хочет.

Только после этого рассказа Елеса, снова оказавшись на заимке, тайком от отца осмотрела избу повнимательнее – и в углу напротив двери обнаружила на полочке небольшую икону без оклада, а позади нее такую же старую книгу в темном кожаном переплете. От многих лет в дыму черной печи иконка так закоптилась, что Елеса с трудом разобрала на ней чью-то склоненную голову – вроде Богородица, а может, и нет. Она никогда не видела, чтобы отец молился на эту икону, и несомненно, она была наследством старца Еразма, но после смерти старца отец ее не убрал. Елеса даже осмелилась ее потрогать: писаная икона была редкостью, в крестьянских избах такого не водилось, видно, старец принес ее из своего дальнего монастыря. Книгу не стала в руки брать – что ей, она грамоте не учена.

Елесу не раз подмывало спросить у отца, что он знает о своем рождении. Подумав, она решила, что старца Еразма в блуде винить не стоит: не мог от инока родиться оборотень! Или как раз мог – как знамение греха великого? Дедом ей приходится тот Еразм или нет? Сейчас, сидя на завалинке и ожидая возвращения отца с его неведомых ночных троп, Елеса снова вспомнила те давние сомнения. Мог ведь ее отец еще мальцом заблудиться в лесу и наткнуться на старца, а тот оставил у себя, не зная, откуда малец? Да, но откуда в крови мальца способность перекидываться? Или его потому и отдали старцу, что настоящие родители знали об этом и боялись держать урожденного оборотня у себя? Или не отдали, а просто увели в лес и там оставили, а старец нашел? Или дитя само его нашло? Пока Елеса обдумывала эти возможности, у нее как-то прошла охота знать истину. Что-то из этого, а что – какая теперь разница?

Уже светало и стало по-осеннему зябко, и Елеса плотнее запахнулась в суконную свиту, когда из-под ветвей выскользнул неслышной тенью крупный серый волк. Елеса сумела увидеть, как он опускает голову к земле – и тут же перед ней оказался Ермолай. Она видела это превращение – туда и обратно – множество раз, с самого детства, но никогда ей не удавалось разглядеть, как оно происходит. Отец делал это легко и спокойно, полностью владея своей особенностью. Хорошо его дед Ильян выучил…

Вспомнив свою тревогу за мать, Елеса встала и пошла навстречу отцу. Он ничего не говорил заранее, но она была уверена, что его ночной поход связан с этой тревогой.

– Был у матери, – сразу сказал ей Ермолай. – Все с ней хорошо, давно дома. Велит тебе возвращаться.

– А что же не послала за мной?

– В сомнениях была. Боится, как бы… Беды боится. Да и Ильяшка опять усвистал куда-то, два дня дома не видали.

Ермолай приобнял Елесу одной рукой за плечи и повел к избе.

– Какой беды она боится? – Елеса повернулась к нему. – Из-за тех бояр? Что к нам приезжали?

– Да еще хуже того.

Ермолай говорил ровным, уверенным голосом, будто не придавал значения своим словам, но у Елесы оборвалось сердце. Ермолай ведь не Агнея, легко приходящая в испуг.

– Куда хуже? Расскажи, батя, не томи!

– Не бояре, а князья до нашей мудрости нужду имеют, – так же ровно ответил Ермолай. – Ей сердце вещует, что нам добра не будет, да здесь большого ума и не надо: когда большим людям от знатков чего-то надо, они сами тех дел стыдятся и видоков стараются не оставлять…

Елеса застыла в шаге от двери избы.

– Нам что-то грозит… дурное? Так может, вовсе… не играть с ними в эти игры?

– Да уж и мать сказала: переберемся, Ермолай, к тебе в лес жить, пусть ищут нас.

– А ты?

– Потом сама передумала. Соломонида ей во сне являлась. А что сказала – не говорит. Но в бега пускаться передумала. Видать, мать-то обнадежила ее.

– Это все… из-за бычка?

Елеса не знала других дел между ее семьей и городскими боярами.

– По следу бычка нас отыскали, но дело в другом. Мать тебе все расскажет.

Елеса простилась с отцом сразу после очень раннего завтрака. Торопясь увидеть Агнею, бежала зайцем почти всю дорогу. Только вблизи села, под знакомым ореховым кустом, вернулась в человеческий облик. Приходя в себя, снова вспомнила тех двух волков поневоле, в начале лета спавших под этим самым кустом. Подумала о них, о своем отце. Те двое были обычными людьми, которых носить волчьи шкуры заставили чужие чары, оттого их удалось избавить от беды довольно легко. Скорее всего они, очнувшись, и знать не будут, что несколько недель бегали зверями. С Ермолаем не так. Он из прирожденных оборотней, он может хорошо владеть своей способностью, но не может отказаться от нее совсем. Время от времени, хотя бы три ночи полнолуния, ему нужно бегать волком, иначе звериный дух в нем будет тосковать и наделает бед.