А все же любопытно: кто были те двое? Где они сейчас? Уж конечно, они не станут болтать о своем приключении, и она больше никогда не услышит о них…

По пути через выпас к зарослям смородины Елеса забыла о бывших питомцах – своих забот довольно. Агнея возилась в огороде и, когда Елеса вынырнула из-за кустов, пошла к ней навстречу. Елеса обняла ее, Агнея стояла, широко раскинув измазанные землей руки, чтобы не испачкать дочкину свиту.

– Ну, что? – тут же принялась расспрашивать Елеса. – Куда тебя возили? С кем ты виделась?

– Пойдем в избу. – Агнея огляделась, опасаясь любопытных соседских ушей.

Елеса видела, что мать немного не в себе: на ее румяном, обычно веселом лице лежала темная тень тревоги, углы рта опустились, она даже стала казаться старше. Елеса вглядывалась в ее глаза, полные тревоги, и в груди пробегал холодок.

– Матушка, что случилось? – Войдя в избу, Елеса стояла за спиной матери, пока та мыла руки. – Что за беда?

– Не наша то беда, – вздохнула Агнея, оборачиваясь и вытирая руки. – Никогда я таких дел не творила, а вот пришел час…

– Каких дел? – Задавая этот вопрос, Елеса уже догадывалась об ответе.

– Не залюбила… старуха одна свою невестку будущую. Хочет… на свадьбе…

– Испортить? – Елеса широко раскрыла глаза.

– Остуду положить.

– И ты согласилась? – Елеса нахмурилась. – Это же грех большой!

Можно класть остуду на любовь, отвораживать, но только если просит сам человек, когда не может избавиться от ненужной, несчастливой любви. А мешать супругам, которые для того и женятся, чтобы друг друга любить, – прямо против божьего закона идти.

– Не на меня тот грех падет. А вот мне на роду напрядено, видать, за чужие грехи ответ держать… – Агнея вздохнула. – Не в добрый час я тогда в Плечеев пошла…

– Когда?

– Тогда! – Агнея окинула дочь взглядом. – Тебя и на свете еще не было…

– Зачем же ты согласилась? Откажись!

– Не могу! – Агнея развела руками. – Прищемила мне хвост старуха злая. Самое дорогое, что есть, отнять грозит.

– Да не может быть, чтобы мы с какой-то боярынькой не совладали! Это мы-то, все четверо! Сами ей хвост прищемим. Или вовсе оторвем!

– Тише. Я… для тебя и стараюсь. Открылось мне – великую награду я за то дело получу. Будешь ты у меня… жить в чести да богатстве… – Агнея вгляделась в хмурое, решительное лицо дочери, и на ее глаза навернулись слезы. – Лучше всякой боярыни…

– Да не хочу я лучше боярыни! Мне и здесь хорошо!

Агнея продолжала смотреть ей в лицо, будто выискивала там подтверждение своего решения.

– Мне лучше знать. Не бойся ничего. – В Агнее пробудился храбрый и гордый дух ведовского племени, без чего не будет никакого ведовства. – Нет такого шептуна, чтобы меня перешептал. Я ее, старуху, одолею. Дурное дело она задумала, да выйдет из него не то, чего ей хочется.

В голосе Агнеи проскользнуло упрямство, взгляд, еще влажный, отвердел. Елеса не стала больше спорить, хотя на душе было смутно: она чуяла, что предстоящее дело, испуг и смятение матери как-то связаны с нею, что она оказалась замешана куда-то, куда вовсе не хочет, но выбора нет.

– Вот что. – Агнея отошла к большому ларю, порылась в нем, достала несколько шелковых лоскутов и выбрала один, бледно-зеленый. – Садись, сшей из этого гороховый стручок. Вот такой. – Она показала на пальцах. – Чтобы девять горошин поместилось.

– Девять горошин? – многозначительно повторила Елеса.

По этому условию она уже поняла, что будет дальше. «Сильное слово» для ворожбы на девяти горошинах ей уже было известно.

Но Агнея еще нашла, чем ее удивить. К вечеру домой заявился Ильян, а Агнея в сумерках собралась в дорогу. Убрала в заплечный короб пару маленьких горшочков и что-то длинное, завернутое в тряпки, и велела Елесе одеваться.

– На жальник пойдем, – обронила она.

По замкнутому виду матери Елеса поняла, что пускаться в объяснения та сейчас не хочет, и только широко раскрыла глаза.

Начинало темнеть, когда мать и дочь, одетые неприметно, тихонько вышли из избы и через огород пустились к выгону, а там – в лес. Идти пришлось долго, верст пять. Пока добрались, почти стемнело, и Елеса открыла «заячий глаз». Вдоль небольшой речки они вышли на луг, переходящий в лесок. Луг был скошен, сено вывезено, но никакого жилья вблизи не виднелось. Ветер шевелил ветки и казался единственным жителем обозримого мира.

– Были здесь когда-то деревни, – сказала Агнея. – Да заброшены давно, уже следа не осталось. Только вот это.

Она показала на край березняка, и Елеса разглядела уходящие в заросли небольшие бугры, не выше человеческого роста, а то и меньше. Это и был жальник – место древних погребений, сделанных до появления в этих краях церквей и попов. Здесь не то, что на миловском кладбище при храме, где покойники ложились тесно один к другому – древние покойники жили просторно, каждый под собственной насыпью, как под особым земляным небосводом. Только «заячий глаз» и помогал ей разглядеть округлые возвышения – те почти скрылись под кустами, травой, а на иных выросли деревья.

– Что нам здесь нужно? – шепотом спросила Елеса.

За версты вокруг не сыскалось бы никого, кто мог бы их услышать, но казалось, громкая речь разбудит покойников.

Агнея вздохнула:

– Мертвая кость нужна. Крещеных покойников, дедов своих, грех тревожить, а этих ничего, если умеючи. Да и сохрани бог кто увидит, а здесь нет никого. Все же огня зажигать не будем. Обожди.

Елеса осталась на краю жальника, а Агнея прошла вперед и некоторое время шастала между заросших бугров, ходила вокруг, что-то разыскивая. Потом выбрала один с краю, из короба достала обгорелую лучинку и позвала к себе Елесу.

– Стой здесь.

Оставив Елесу у начала невысокого склона, Агнея обошла бугорок, лучинкой вычерчивая круг с бугорком в середине, так что они с Елесой тоже остались внутри. Потом пошла против солнца внутри круга, бормоча:

– Шла я не из ворот в ворота, не из дверей дверьми, а шла я дырой подзаборной, дальней тропой в чисто поле. В чистом поле стоит куст ракитовый, из-под того куста ракитового бежит вода ключевая. Я, раба Божия Агнея, той водой умоюсь и небом оботрусь, солнечной красотой наряжусь, зарей опояшусь, мать-сыру-землю под ноги подложу. Пойду в чисто поле, в темный лес, на забудущий[102] жальник...

Все это было Елесе хорошо знакомо, но дальше пошло такое, чего она еще не слышала.

– На том жальнике есть глубокая дыра, а из глубокой дыры вылазит Могильный Дед – Шугар-Кочар! Выносит он железный посох и говорит: утым, утырым! Парарым, тарарым, талан-талаш, лякта-лякташ!

От этих слов Елеса широко раскрыла глаза. Она знала, что многие порождения темного света не владеют человеческой речью и пользуются своим особым языком, но учить этот язык ей еще не приходилось! Она даже не знала, что Агнея им владеет.

Могильный Дед! Это еще кто?

– И наказывает он всем мертвецам и мертвеницам: утым-утырым, вы из могил не выходите, на белый свет не глядите, а рабов Божиих не троньте. Не троньте и не вредите ни поздно вечером, ни среди бела дня, ни на белой заре, ни на красной заре, ни на жарком полдне. А кто не послушается, того буду железным посохом бить и трепать, по косточкам разбивать. Утым-утырым! Талан-талаш, лякта-лякташ! Как черный ворон и черная вороница вокруг белого света летают, своего темени не видают, так бы и меня не видели ни мертвец, ни мертвеница, ни сам Могильный Дед. Шугар-Кочар!

Бормоча эти странные слова, Агнея трижды повернулась вокруг себя.

– Матушка, что это? – шепнула Елеса, когда та остановилась. – Что это за речи такое чудные?

– Это язык Могильного Деда. Эти могилки – поганские, а может, и племени не нашего, не русского, и владеет тут всем Могильный Дед. Я его о защите попросила, чтобы нас не тронули. Тебе тоже надобно эти слова заучить. Не будет меня, и тебе придется порой с Могильным Дедом разговаривать. Сейчас еще угостим его, и будет ладно. А то набегут… Где короб-то?