— Вам с монастырём всё наладили, Николаю Евгеньевичу здоровье исправили. А я сейчас должна расстраиваться, что мне ничего и сокрушаться об упущенных возможностях, — хихикнула Яна. — Ну в книжках всегда так написано… Уф. Даже не думала, что так устать можно. Когда за вами бежала, рюкзак как пёрышко был, а обратно идём — как кирпичей туда насыпали.

Осенённый догадкой, я сдёрнул со спины Яны рюкзачок и расстегнул. Вместо вещей и продуктов там лежали несколько горстей древнеримских золотых монет и какие-то драгоценные камни. Ну да, золото — очень тяжёлый металл. Ошарашено мы некоторое время смотрели.

— Это нам? — наконец спросила Яна.

— Это конкретно тебе от нашего римлянина, — улыбнулся Ростовцев. — Если ты не против, как придём домой, пока положим в сейф, а дальше я придумаю, как это для тебя легализовать.

— Д-да. Конечно, — растерянно согласилась Яна.

— Тогда все домой, пока там не проснулись. А по дороге у нас с Яной будет важный разговор. Янка, ты ещё не поняла? Ты же сама говорила, что вы с Матвеем мечтаете о свадьбе и готовы хоть завтра, но из-за денег её откладывали? Вот тебе и сделали подарок. Всё, можем начинать планировать…

Глядя на разом вдохновившееся лицо Яны и то, как не обращая на нас внимания и поглощённые целиком разговором, подруги зашагали к посёлку. На меня же накатило какое-то философское настроение, и я негромко сказал:

— Магия закончилась, как и закончилась вся эта история. И вообще целый кусок нашей жизни уходит отныне в прошлое.

Сам же мысленно сам себе добавил, что действительно — у меня неожиданно закончились целых две истории, каждую из которых хватит на целую жизнь. Закончилось моё одиночество. И чуть больше года назад мы как раз познакомились с Алисой.

— Откуда столько пессимизма. Игорь? — хохотнул Кристиан. — Да, эта история закончилась, но жизнь продолжается, и непрерывно. Ты завершил один круг судьбы. Пройдёт лет десять или пятнадцать — завершишь следующий круг, закончив историю успешного директора перспективного и его молодой жены. Исчезнешь из прошлой биографии и шагнёшь в новую, в другом городе и уже совсем для окружающих другим человеком. И даже сам ещё не знаешь, кем захочешь стать. А лет через двадцать — тридцать снова. Мы как феникс, который сгорает, чтобы возродиться из пепла

— Ну как вы говорите «ближайший следующий круг жизни» точно будет интересным, — неожиданно весело сказал Ростовцев. — Потому что готов поспорить, что свадеб мы скоро играть будем не одну, а две. Вон туда посмотрите.

Мы как раз поднялись на верхушку холма, и сверху стал хорошо виден протекавший неподалёку ручеёк, на берегу которого сидел тот самый парень, к кому вчера ходили на день рождения. И этот парень обнимал сидевшую рядом Олю.

— Фроляйн Ольга, когда я усыплял всех перед нашим разговором, в доме отсутствовала, — педантично уточнил Кристиан.

— Готов держать пари, что они всю ночь гуляли и целовались. И если в ближайшее время всё не закончится сначала новым свиданием, а потом предложением о замужестве, я ничего не понимаю ни в своём соседе, хотя знаю этого мальчишку с детского сада, ни в молодых людях вообще, — хохотнул Ростовцев. — Осталось сообщить новость их родителям, пусть готовятся.

— Да нет, — присмотревшись, ответил я. — Всё у них именно так и закончится, это я вам как демон страсти и соблазнения гарантирую, — и не удержался: — А родителей отправим убеждать Кристиана, он у нас как самый опытный и старый, да ещё вдобавок целый немецкий барон с этим просто обязан справится.

— А я сейчас вспомню, что главная немецкая черта, по мнению всех в России — это тяга к порядку и прагматичность, — рассмеялся Кристиан. — Давайте-ка заберём этих влюблённых, чтобы не шлялись по окрестностям и не мёрзли, догоним Яну с Алисой и все вместе двинемся домой. Жизнь продолжается, новый круг жизни начинается, и не хочется начинать его с простуды, а утро выдалось прохладное. Куртку я оставил где-то там, в пещерах.

Мы с Ростовцевым засмеялись в ответ, после чего быстрым шагом вниз по склону зашагали к ручью. А ещё я заранее предвкушал разговор Оли и Романа по возвращении в Москву.

Бяше же у брата его Павла жена прекрасна[35].

Незадолго до Ильина дня по селу Милову пошел слух: Елеса, Агнеина дочка, прикармливает пару волков. Соседка Нушка, по прозвищу Квашня, сама видела, как две серые тени проскользнули с выпаса на зады огорода, и там Елеса кормила их чем-то из горшка.

– Я ведь еще тогда видела, вроде как серое что-то мелькнуло, думаю, пес, – рассказывала Нушка бабам у мостков. – И Елеська к избе идет, в руках у нее вроде горшок, да я думаю, мало ли что... А вчера опять гляжу: она идет с горшком, и вроде как два большущих серых пса за кустом вьются. Я думаю, это чьи же у нас такие? А потом она подходит, они к ней бегут, я и вижу: батюшки, господи, да это ж волки! Думаю, съедят сейчас девку, хотела крикнуть – онемела, шевельнуться не могу. А смотрю, она полотенце наземь стелит, что-то раскладывает, один с полотенца ест, другой морду в горшок сунул. Я и думаю...

– Да ладно, что ты думаешь! – прервала ее Стефанида, крестная Елесы. – Ты рассказывай, что видела!

Позабыв о мокром белье и ведрах, пять-шесть баб столпились вокруг Квашни.

– То и видела. Поели они, головами вот так помотали, будто благодарят, и на выпас убежали, а там и в лес.

– Волки?

– Волки, чтоб мне белого дня не видать!

Новость произвела смятение. Побледнел и переменился в лице Пушилин сын Веретно – в конце зимы он повздорил с Елесой на посиделках и с тех пор тайком ждал себе беды. Никишка Телятя вдруг вспомнил, что должен помочь с сенокосом тестю, и сбежал в Любимовку – а на деле-то убоялся, что это ему хотят припомнить случай, когда у него сдохла лошадь, а он потом орал на все село, что ее сглазил Ермолай, Агнеин муж, он до епископа в Плечееве дойдет. Иные бабы разохались: ох, коровушки наши, поедят их всех! У колодца, во дворах, на краю покоса, пока пережидали в тени самый зной, бабы толковали и спорили: кто ссорился с Агнеиным семейством, на кого натравят зубастое лихо?

Люди более разумные, несмотря на клятвы Квашни, ей не очень-то поверили. Одни говорили: мол, известно, и Агнея, и хозяин ее – люди знающие, знатки́[36], вот на них и наговаривают. Баб послушать – так Агнея всяку ночь на медведе по селу верхом катается, да не в своем виде, а в свинячьем обличии. Другие отвечали: то-то и оно, что знатки, всякое могут, может, и взабыль волков приваживают. А зачем, спросишь? Затем, как недосчитаемся коровы-другой, а то и десятка, будешь знать зачем.

В густом от зноя воздухе веяло тревогой. Заканчивался сенокос, в лесу созрела черника, на нивах доходила рожь, вот-вот пора будет жать. Стояли ясные, жаркие дни, чуть не всякий вечер где-то за небокраем погромыхивало, даже видели издали блеск молний в тучах. «Илья святым воду развозит! – говорил дед Саваля. – Как бы на нас бочку-то не опрокинул!» Поговаривали, что надо бы сходить с попом в поля и помолиться, чтобы бог уберег от грозы на время жатвы, не дал дождям навалить в сено пуд навоза. А тут еще эти волки! Пушилиха, баба робкая, на другой же день с утра взяла десяток яиц, кусок масла, побежала спозаранку к Агнее, поклонилась по-соседски, просила не помнить какого зла. Агнея заверила, что между ними никакого зла нет, но приношения взяла и очень благодарила.

Не прошло и пары дней, как разговоры о волках дошли до самой Агнеи. Агнея была здешней уроженкой, в селе, да и во всей волости, хорошо помнили ее мать, Соломониду Силантьевну: та была лучшей повитухой, у нее, как говорили, ни одна роженица и ни одно дите принятое не умерло. За это ее почитали, на ее могилу близ миловского Михайло-Архангельского храма ходили молиться бесплодные и беременные бабы, забирали оттуда по горсточке земли и носили в узелке на шее. Молодой священник, отец Ираклид, несколько лет назад сменивший покойного отца Памфила, очень на это негодовал, возмущался, что мол бабы старуху Соломониду в святые возвели, и гонял бабенок с церковного кладбища прочь, но могилу не трогал – христианское погребение, и при жизни Соломонида ни в чем дурном замечена не была.