Елеса и имя ее знала. Обдериха. Знала и то, что малый рост вовсе не делает гостью из тьмы менее опасной.

– Девица, девица! – тихим голосом, похожим на скрип и на шорох, обратилась к ней хозяйка бани, и в этом голосе была и тайная радость, и насмешка, и удивление, и приманка. – Ты меня не боишься?

– Нет, – решительно выдавила Елеса сквозь стиснутые зубы. – Чего мне бояться?

Это было самое главное. Я не боюсь. И не буду. И не покажу. Ни за что. Мысленно она крепко сжала в кулаке собственное сердце, чтобы не смело дрожать. Отвага – ее щит и оружие. В мыслях был отец, Ермолай, учивший, как вести себя с такими гостями, и мысль о нем поддерживала Елесу. Она покажет ему, что, хоть ее и принесли зайцы, она достойна быть его дочерью.

– Садись ко мне на прялку, – с трудом дыша достаточно глубоко, чтобы хватило на голос, пригласила Елеса, – да говори… Что тебе нужно?

Обдериха подсеменила ближе. Под жесткими темными волосами было не видно, как она шевелит ногами, да и есть ли у нее ноги, но рядом она оказалась очень быстро. Ей пришлось подскочить, чтобы сесть на прялку, и при этом она выпростала из-под волос свои руки. Огромные, с широкими ладонями, будто у мужика, эти руки были черными, и Елеса как-то сразу ощутила – они железные. Длинные узловатые пальцы кончались длинными ногтями, заостренными и загнутыми, как когти, и эти когти блестели блеском начищенной косы. Один этот блеск бросал ледяной ужас в самую душу, и Елеса отвела от них глаза. Не нужно думать, как они касаются кожи, иначе захлестнет с головой.

Повозившись, обдериха устроилась на конце донца. Теперь они с Елесой сидели бок о бок, и жесткие, как щетина, волосы обдерихи чуть касались ее левой руки, в которой было веретено. Елеса продолжала прясть. На выпрядаемой таким, обратным путем, нити она и держала сейчас обдериху, вынуждала ту вести беседу и не пускать в ход когти. Обдериха, кажется, слегка от этого растерялась и не знала, как ей быть.

– А ты чего делаешь? – с любопытством спросила обдериха, некоторое время молча понаблюдав за ее работой.

– А пряду! – даже с некоторым вызовом ответила Елеса: дескать, сама не видишь?

– А чего прядешь?

– А лен!

– А как его делают?

– Расскажу тебе, как делают, только ты смотри – не перебивай, – важно предостерегла Елеса.

Сама мельком подумала: будто какую священную тайну собираюсь открыть – то, о чем знают даже дети. Но чем же не тайна: искусство выращивания льна, прядения и тканья принадлежит той небесной хозяйке, что в старые века управляла судьбами людей и носила имя Мокошь, а сейчас ее зовут святой Параскевой. Банному духу это искусство недоступно и чуждо. Пока Елеса прядет – за конец нити неведомо держится сама Святая Матушка, как ее ни назови, а передавая на словах ее мудрость, Елеса выказывает свою близость к ней. Поди возьми, косматая!

Не бояться и не прерывать работы. Тогда обдериха ничего ей не сделает.

– Вот сначала землю пашут, да еще пашут, да еще, да вдоль, да поперек, да опять вдоль, – нараспев начала Елеса, чувствуя себя и впрямь кем-то вроде дочери той старой богини. – Потом боронят, боронят, еще боронят. Потом лен сеют, да сыплют для того в портки мужские, а в портки к семени еще два яйца кладут. Потом он всходит, да всходит, да еще всходит. Потом ходят его смотреть, глядят, скоро ли хороший будет. Потом он цвести начинает – цветочки такие меленькие, голубые, а издали посмотришь – будто озеро перед тобой. Как отцветет – вместо цветов растут такие шишечки, маленькие, желтенькие, а в них семена. Коли семена созрели – можно лен рвать. Вот его рвут – дергают с корнем. Потом на колоду кладут и гребнем обивают. Семя в мешки сыплют, растолкут, его сызнова сеять можно. Стебли в снопы вяжут, снопы в речке мочат, потом на три дня киснуть оставляют. Потом на лугу расстилают – это его белят. Одна сторона высохнет – на другую перевернут. Как высохнет, в снопы свяжут, свезут и до осени оставят, потом на овине либо в бане сушат. На колодах колотят, чтобы мягкий был. В снопы завернут да опять сушат. На трепалах треплют, чтобы кострика осыпалась. Очесы выберут. Потом чешут, да еще чешут, пачеси выбирают: одни получше, другие похуже. Потом теребят, чтобы разошелся по волоскам…

Не торопясь, Елеса пересказывала всю нелегкую судьбу льняного волокна – от семян до ткацкого стана. Обдериха слушала и все полнее подпадала под чары человеческого голоса; застыла, обмякла, стала тихонько раскачиваться, сильнее задевая за локоть Елесы своими жесткими космами. Елеса говорила и говорила, воображая себе все это; она чувствовала, что страшная обдериха в ее власти, но власть эта была как повод из тонкого волоса. Нужно удержать, не дать сорваться. В глубине души зрело недоверчивое ликование, но Елеса старалась не дать ему воли, не терять настороженности. Перелом наметился, но эта битва еще ею не выиграна.

– Вот сейчас напряду, на мот намотаю, в мотке сделаю шестнадцать нитей. Моты в корыте заварим, попарим, пополощем, повесим ветриться…

На полуслове Елесу оборвал крик петуха. Обдериха аж подскочила, ее прикрытые было глаза разом выпучились и выбросили снопы желтого огня. Косматым комом она соскочила с лавки и покатилась в темный угол, задевая пол когтями на слишком длинных руках. На границе черноты обернулась; желтые глаза глянули на замершую Елесу с недобрым прищуром.

– Обманула ты меня, девка… – раздался из гущи черных косм голос, похожий на скрип и шорох. – Хитра ты… Умна… да и я тебе подарочек оставлю, за науку отблагодарю. Сколь ты ни будь умна… а люди тебя за безумную почитать станут. Пережила ты мою ночь, больно умная, – так и живи теперь… дурочкой.

И сгинула. Елеса сидела не шевелясь, и не сразу она посмела глубоко вздохнуть. Она же победила? От облегчения сам воздух в бане показался теплым и сладким. Обдериха явилась да и убралась ни с чем, ее страшные железные когти не попробовали крови. Она, Елеса, выжила и теперь сможет, как выйдут года, сделаться «знающей»…

Но что такое обдериха сказала ей? Что за подарочек посулила? Дурочкой будешь жить, она сказала? Испугавшись, Елеса учинила быстрый смотр своим мыслям и знаниям. Вот… как лен растят и обрабатывают, она же не забыла? Вроде все на месте.

Суть подарка банного духа стала ясна ей позже, но уже той зимой. У нее прибавилось ума, но вылезал он, как тесто из перестоявшей квашни, когда никто о нем не просил, и люди, не понимая ее речей, сочли дурочкой ее, а не себя. Обычное дело…

Вспоминая ту давнюю «пряжу с обдерихой», Елеса не заметила, как мать под лучами вечерней зари закончила свое дело. Отвлек ее скрип двери и стук прялки – Агнея встала с порога и затворила дверь.

– Вот. – В темноте она всунула в руку дочери небольшой, с детский кулачок, клубок шерстяной нити. Одевайся да ступай. Да смотри помни: не оглядываться.

– Да разве я забуду?

Агнея лишь потрепала дочь по голове. Держаться с лесными хозяевами Елеса умела не хуже, чем любая девка – есть ложкой, но как же матери не напомнить?

В ранней ночи уже ощущалось стылое дыхание осени, и Елеса на поневу надела не шушку, а теплую шерстяную свиту. Осеннее тепло под солнцем – обман один, еще немного, и грянут первые заморозки. Огня в избах не зажигали: по летнему порядку, как стемнеет, так и спать. Никто Елесе не встретился: белым живым огоньком она пробежала по тихому селу, скользнула по тропе с косогора, пересекла ближние нивы, после жатвы заново вспаханные и засеянные озимью, и углубилась в березняк. За березняком расстилался луг, уже дважды скошенный. Солнце спряталось окончательно, погасли багряные полосы на западном краю неба, но от луны и звезд на открытом месте было довольно светло. А за лугом темнел бор – уже настоящий лес, дремучая чаща на много дней пути.

Вступая в черную бездну бора, Елеса сосредоточилась, открыла «заячий глаз» – и темнота прояснилась, теперь она видела все как днем. Немного углубившись по тропе, Елеса остановилась на роздорожице – пересечении двух лесных троп – и бросила серый клубок перед собой.