Обычному человеку после этого полагалось развернуться и скорее идти назад в село, а потом ждать, чтобы леший «открыл» спрятанную им скотину и завтра выслал ее назад к людям. Но обычным людям этот способ помогал только потому, что они приносили лесному хозяину послание от того, с кем леший имел договор – то есть от знатка. Но Праведный, получив послание, может тянуть несколько дней, а времени оставалось мало.

– Хозяин лесной, боровой, моховой! – позвала Елеса. – Явись передо мной, Праведный!

В вершинах зашумело, взметнулись еловые лапы, ветер затеребил ее одежду. А потом… Среди еловых лап, на высоте аршин в шесть, открылись большие круглые глаза – желтые, как лунный свет, каждый с плошку величиной, с узким черным зрачком не сверху вниз, а поперек. Будто старая ель, во весь ее исполинский рост, вдруг ожила и с недоумением уставилась на какую-то букашку, зайчишку, что так дерзко требует встречи. Кругом закричало, заухало филином – только имел этот филин в глотке сотню языков, а сам был в сотню раз крупнее. Гул волнами отдавался в ушах, и Елеса прикрыла их ладонями.

– Чего… тебе… надо? – разобрала она в этих волнах крика.

– Бычка ищу! – крикнула Елеса в ответ. – Верни, батюшка Праведный, бычка нашего красного! Нет того уговора, чтобы отнимать! Я вот тебе выкуп принесла!

Она положила на землю куриное яйцо – тоже красное.

– Коли так, – раздался ухающий смех, – отдам тебе бычка. Ступай за мной.

Порыв ветра нагнул ели, и Елеса пошла за этим ветром. Она покинула тропу, и тут же позади нее затрещало, будто там ломится сквозь заросли, догоняя ее, какой-то громадный зверь. От топота его дрожала земля. Треск ломаемых веток все приближался, Елеса слышала у себя за спиной хриплое дыхание. Оно нарастало, уже доносилось почти сверху, будто нечто огромное и дикое нависает над ней сзади. Отгоняя пугающие образы, она упрямо смотрела только перед собой и все шла, шла. Отводила с пути ветки, огибала стволы, обходила поваленные деревья, и все сдерживала желание ускорить шаг, чтобы отвязаться от преследователя. А тот на каждом шагу казался ближе. Неопытный человек уже давно обеспамятел бы от страха и кинулся бежать, мчался бы, не разбирая дороги, пока не убился бы обо что-нибудь. Но Елеса умела одолевать слепой лесной ужас. Она прошла через полуночную баню и после того взяла свою волю над всеми порождениями темного света.

Ее затылка коснулось горячее дыхание невидимой пасти. Елеса стиснула зубы, стараясь на ходу дышать ровно. Темный свет пугает, испытывает, снова и снова, такова его суть. Но «знающий» человек не боится – он сам кого хочешь напугает.

Что-то зашевелилось вокруг ее ног, раздалось резкое шипение. Елеса вдруг увидела на зеленом мху змей – десятки гадюк с черным зигзагом на серых спинах копошились вокруг нее. Одни уползали прочь, отвлекая взгляд, другие свернулись клубком, намереваясь напасть. Развевали широченные, как ворота, пасти с длинными, загнутыми назад зубами. Елеса содрогнулась и на миг застыла, но потом пошла дальше. Если бы не ее «заячий глаз», ей бы здесь не пройти – ведь темно.

– На синем море есть ракитов куст, под тем кустом лежит белый камень Алатырь, под тем камнем лежит Скрипия-змея, над всеми змеями – змея, над всеми лютыми – люта, над всеми ярыми – яра, – шептала Елеса, больше чтобы прогнать свой страх, чем змей, которые, статочно, были только мороком наведенным. Но Лесной Праведный, рассерженный ее дерзостью, мог и настоящих понагнать со всего бора, так что оберег был не лишним. – Ой ты, Скрипия-змея, уйми своих детищев, пестрых, полевых, луговых, дворовых, водяных, боровых! Ой ты, Скрипия-змея, уйми своих детищев всех, а то буду Михайле Архангелу кланяться, просить: бог громом убьет, огнем сожжет!

Пока она бормотала, шипение стало утихать и совсем прекратилось. Елеса все шла и шла; видя, что шумом и ветром ее не напугать, Праведный унялся и теперь указывал ей путь в виде птицы-филина, перелетая впереди нее с ветки на ветку. Луна двигалась по небу, стараясь не потерять Елесу из виду, и та была ей благодарна за общество. Они забирались все дальше, а потом Елеса снова увидела знакомые места и поняла: ее водит по кругу.

– Эй, филин лесной, хозяин боровой, Праведный! – крикнула она. – Так не пойдет! Здесь мы уже были! Ты меня не води, не крути, а бычка выводи!

– Ух, ух! – сказало в ветвях, и голос снова усилился. – Экая упрямая ты, зайчиха – белый хвост! Ну, как пожелаешь. Вот тебе твой бычок. Лови!

И едва эти слова прозвучали, как нечто крупное с шумом пролетело сквозь ветки прямо к Елесе и упало на то место, где она только что была. Усталая после хождения по лесу, Елеса едва успела увернуться, запнулась о толстый сук, спрятанный подо мхом, ушибла ногу и едва не упала. А когда утвердилась на ногах и обернулась – то негодующе вскрикнула.

Перед ней на земле лежал рогатый бычий череп. А сквозь ветки уже летели, бросаемые кем-то невидимым с силой и немалой досадой, другие кости, большие и поменьше. Все они падали кучей прямо на череп, ударялись одна о другую, снова разлетались по поляне. Елеса, отскочив, спряталась под ель и прижалась к стволу, чтобы ее не задело. Одна-две кости таки ударились о ствол, но в нее не попало.

Наконец костяной дождь прекратился. Выждав и убедившись, что все стихло, Елеса вышла из-под ели. Из наваленной кучи костей уже можно было собрать целого бычка – только без мяса. На свежих костях виднелись отпечатки волчьих зубов, многие были разгрызены и расщеплены. Нет, эту скотинку никаким волхованием не оживить!

– Хозяин боровой! – Елеса взяла в руку кость и выпрямилась; вид и голос у нее был угрожающий. – Что ты за шутки со мной шутить вздумал, Праведный?

Она еще надеялась, что это очередной обман, еще одна попытка ее напугать, а настоящий успенский бычок ждет где-то за кустами.

Кусты зашевелились, из них показалось нечто живое – но вовсе не бычок. Елеса на всякий случай удобнее перехватила кость.

Перед ней встал старичок – ростом с пятилетнего ребенка и весь белый, как береста. Белые волосы и борода спускались ниже колен, с безбрового лица смотрели яркие зеленые глаза.

– А ты никак со мной воевать собралась, заячья дочь? – проскрипел дед; таким голосом мог бы говорить сухой пень. – И-и-и-и! – дурацким голосом заржал он, выставив ей на обозрение длинные зеленые зубы.

– Неладно тебе уговор нарушать! – Елеса бросила кость на мох между ними. – Ты взялся всю нашу скотину беречь, зверей лютых от нее отгонять, а мы тебя за это пирогами угощаем. Как же ты мог бычка нашего, самого лучшего, волкам отдать?

Она стиснула зубы, чтобы не показать отчаяния, но в душе оно кипело холодным ключом. Эти кости и есть миловский бычок! Нету его, сгинул! Не воротить!

– А вот и мог! – хвастливо ответил старик и опять заржал. – Угощают они! Мне – пирожок да репку, а бычка – кому?

– Михаилу Архангелу!

– Было дело, батюшке нашему Велесу об эту пору резали ваши деды бычка, а от него и нам перепадало.

– Были те времена, да прошли.

– Я той обиды не стерпел. Не хотите мне давать бычка – сам возьму. Вы дедовский обычай позабыли, вот и пеняйте на себя!

– Поп наш миловский, отец Ираклид, не велит старым богам скотину резать. Даже и за курицу под овином бранит люто и к причастию не допускает. А то целый бычок!

– Ему от того бычка, видать, хорошая доля полагается?

– Полагается. Ему и дьякону, отцу Евангелу.

– Вот ужо они меня попомнят… – пригрозил дедок и потряс в воздухе левой рукой; только вместо человеческой кисти она заканчивалась конским копытом.

Елеса отвела глаза и заметила, что из-под седых дедовых волос торчит длинное лошадиное ухо – тоже только с левой стороны.

– Как же нам теперь быть? – с досадой спросила она, понимая, что вернуть бычка уже не получится.

– А мне почем знать? – Дедок захихикал. – У вас в дому один другого умнее да хитрее – исхитритесь как-нибудь.

– Так хоть подскажи… – начала Елеса.

Но белый дед ее не дослушал – вдруг подскочил с совсем не старческим проворством, ухнул так, что заложило уши. Раздался мощный хлопок в воздухе – и над поляной взмыл филин. Хохоча, улетел и скрылся за вершинами.