На глазах у нее так обильно выступили слезы, что она не смогла продолжать.

– Я надела? – Елеса явно удивилась. Посмотрела на лица ближников и вдруг рассмеялась: – Да что вы, любезные мои, меня в этом вините? Я с них эти шкуры сняла! Для того и рубашки шила обыденные – за одну ночь каждую. Не знаете, как невольных оборотней возвращают? Иным только и надобно, что по имени назвать, да я их имен не ведала. Иным кусок хлеба помогает, но это если колдун слабенькие чары наложит. А тут не слабенький был. Рубашки вот помогли. А до того они три недели волками бегали: зверями днем, и тогда понимали все. Знали, что им живой крови пробовать нельзя, иначе не обернутся снова в людей. Изголодались, измучились, пока на моего отца не наткнулись. Он стал их кормить, потом мне передал. Я их кормила, а тем временем рубахи шила. А ночью... Ночью они снова человеческий облик принимали, но спали сном непробудным, ничего рассказать о себе не могли. А как я надела на них рубашки, они снова людьми стали. А кто вы такие, – она повернулась к Всеволоду, – я только на Романовой свадьбе узнала.

– Ну а кто же тогда... – начал Иерофей. – Нет, ты нас не путай! Я знаю! Хитрец один поразведал: сказал, две бабы их зачаровали, старая и молодая. И кто чары навел, тот и снимет!

– Это ты и твоя мать-колдовка! – поддержал Ратимир.

– Я тогда не знала, кто чары навел. Узнала недавно, зимой уже. Это и правда две женщины, старая и молодая...

– Да кто же? – со страхом спросили все трое.

Всеволод сделал движение, будто хотел призвать Елесу к молчанию: подумал было, что и здесь приложила руку Феофания. Но сдержался: пусть наконец прояснится правда, иначе это дело так и будет тянуться волчьим хвостом.

– Это... из Вронска одна баба, нянька Романовой княгини, Апраксы.

Все четверо, кто слышал Елесу, ахнули. Разом вспомнились смутные подозрения о причастности Апраксы к тому исчезновению – ведь Роман пропал после обручения с ней. И вот оказалось, что это была правда!

– Вот почему к ней змий летал! – вскрикнул Ратимир.

– Да не потому! – закричала Елеса и вздохнула: рассказать всю правду она не может, особенно сейчас. – Апракса ничего не знала. Она чиста была, как голубица. Только на свадьбу ее два проклятья наложили, с двух сторон, с самого начала! Ни во Вронске, ни в Плечееве не хотели злые люди им с Романом счастья, и не одолели они злобы людской. Первое проклятье я сняла с них, с тебя и Романа. – Елеса посмотрела на ошарашенного Всеволода. – Если бы не эти рубашки, вы бы так весь век свой волками и пробегали, и никогда бы никто ваших лиц не увидел...

Несколько мгновений все молчали: Иерофей и Ратимир ошарашенно, Всеволод – тревожно, пытаясь уразуметь все это и понять, сумела ли Елеса снять с себя обвинение. Но было кое-что, потрясшее его даже сильнее.

– Так ты... Елеся... Это ты нас с Романом обратно людьми сделала?

– Я и матушка. Я рубашки вам шила, а матушка «сильное слово» говорила – мне нельзя, я пока молода для такого...

– Елеся! – Всеволод шагнул ближе и крепко обнял ее. – И ты молчала, что без тебя я бы навек волком остался! И Роман! Так и не сказала бы, кабы они эти рубашки не притащили? Два раза ты меня спасла от участи хуже смерти! Сказала бы сразу – я б и не сомневался, что судьбы божии нам велят вместе быть!

– Полюбила я тебя еще тогда, пока ты под кустом спал и не мог сказать, кто такой! – Елеса высвободилась из объятий, утирая слезу. – Я бы и не стала с чужими чарами возиться, да уж больно ты мне хорош показался, жалко было, что такой парень навек зверем останется...

Она повернулась и вдруг увидела, что гордая боярыня Лексана плачет навзрыд, прикрывая лицо платком.

– Что ты, матушка? – Елеса подошла к ней. – Не тревожься, все хорошо!

– Ах, Елесенька! – Лексана вдруг тоже обняла ее. – Родная моя! Кабы не ты... Кабы у меня... сорок лет назад... Я ведь хотела замуж выйти... моложе тебя была... Был у меня жених, сын боярский... Вирилад... Уже и свадьбу сладили... как я любила его... пуще света белого... Да на свадьбе... как повез он меня из дому в церковь... Вдруг соскочил с коня наземь – се... серым вол... волком! И дружка его, и брат, и еще кто-то. Убежали... в лес. Потом те воротились, а он нет... Так и не видела я его больше ни... никогда, желанного моего... искали... Колдунам платили, чтобы... Никто не сумел воротить мне его, свет мой же... желанный...

Лексана рыдала, и Елеса заплакала, обнимая ее, когда поняла, какое несчастье омрачило юность Лексаны и как память о нем отравила всю ее жизнь.

Так это Лексана была невестой на той давней свадьбе, о которой до сих пор вспоминали в Плечееве и окрестных селах! Почему-то Елесе не приходило в голову спросить, кто была та несчастная невеста: для нее «сорок лет назад» было так давно, что случай ушел в область преданий. А зря – той невесте сейчас идет лишь шестой десяток, и вот она, перед Елесой.

А потом в мыслях связались еще два конца, и Елеса ахнула. Ведь Ермолай, единственный оборотень в помете волчицы, статочно, был сыном того жениха-волка! А она сама – его внучкой!

– Как ты сказала, звали его? – пробормотала Елеса, еще не зная, стоит ли Лексане знать об этой связи.

– Вирилад, Добромиров сын. Знаешь Доброслава? Это братанич его. У Добромира был еще сын, старший, Самсон. Вот Доброслав – его сын. Если бы тогда такая, как ты, нашлась... вернули бы его... И дочка моя...

Лексана выпустила Елесу из объятий и утерла лицо. Глубоко вдохнула, беря себя в руки.

– Видно, не было божьей воли... – тихо сказала она, ни на кого не глядя. – Сами мы согрешили, вот и получили по грехам... Что говорить... сорок лет прошло, все быльем поросло. Но сколько лет я потом думала: скитается он волком, зимой в снегах воет... Потом ловцы убили, поди... Самой жить не хотелось...

Елеса украдкой огляделась. Всеволод слушал потрясенно, Иерофей отвернулся, Ратимир выглядел озадаченным и тоже потрясенным какой-то своей догадкой. Лексана, стыдясь, что так расчувствовалась, вытирала лицо и старалась успокоиться.

Да и сама Елеса была потрясена услышанным, жалея, что ни с кем, даже с мужем, не может поделиться. Сколько лет она грустила, что не знает никого из родичей по отцу, – и думала, что родичи эти – волки! – а теперь вдруг ей назвали имя деда, прадеда, двоюродного деда... Она еще недостаточно знала роды плечеевских бояр, но у того Доброслава наверняка есть свои дети, ее братья и сестры. Ах, вот бы поскорее повидать родителей, рассказать отцу, какая у него родня! И не простая – боярская! И пусть с боярином Доброславом сельскому ведуну Ермолаю за одним столом не сидеть, теперь он будет знать, кого из своих кровных предков звать за поминальный стол.

Вот только признаться в этом никак невозможно. Если Добромир и его семья могли только горевать о потере сына и им было нечего стыдиться, то она, Елеса, от рождения несет в себе чары, и этого никому знать нельзя. Плечеев не потерпит княгини-оборотня, она не сможет признаться в кровном родстве с Доброславом Самсоновичем. А жаль – у нее появился бы еще один, кроме Лексаны, верный союзник среди плечеевской знати.

Когда Лексана с Иерофеем вернулись домой, там их поджидали, горя нетерпением, Вивея с Окулиной и прочая родня.

– Ну, что? – Вивея вскочила навстречу.

Иерофей только махнул рукой – вид у него был недовольный.

– Это не она, не Елеса, – сказала Лексана, уже спокойная. – Это нянька Апраксы на Глебовичей чары навела. А Елеса сняла. Так что, Вива, оставь ты твои каверзы. Кабы не Елеся, у нас с лета князей не было бы, бегали бы они по лесу серыми волками. И мужа такого она по заслугам получила. На то есть божья воля, и противиться ей грех.

За неделю до начала Великого поста в Плечееве вновь объявился Ермолай. Выглядел он, как и полагается колдуну из дальнего леса: в волчьем кожухе мехом внутрь, в надвинутой на глаза волчьей шапке, с посохом в руке. На лице по-прежнему видны были красные кривые шрамы от рваных ран, оставленных звериными зубами. За плечами он принес плетеный берестяной пестерь.