– Будьте здоровы, крещеные! – сказал он челяди, таращившей на него глаза. – Подите скажите княгине – ее батюшка пришел.

Под сумрачным взглядом его страшных глаз, от голоса, похожего на рык, челядь прыснула в стороны, пара отроков стремглав побежали вверх по лестнице известить княгиню. Елеса тут же вышла на крыльцо и спустилась встретить отца. Обняла его под десятками удивленных глаз; и впрямь, как было не удивиться при виде этой странной пары, дремучего и страшного мужика-лесовика и молодой княгини в шитом шелком красном вершнике. Родственное сходство в лицах только усиливало разницу меж ними.

– Прошу, батюшка родимый, пожалуй к нам! – пригласила Елеса и повела Ермолая наверх.

В передней горнице его ждал Всеволод. Поздоровавшись, Ермолай вынул из пестеря пирог, завернутый в рушник, и с поклоном подал Всеволоду:

– Прошу, зять мой любезный, будь к нам в гости с женой вместе, и прочих сродников своих приводи.

– Буду на днях непременно! – с улыбкой заверил Всеволод, несколько смущенный, но и гордый новым положением зятя.

Настала Масленица – неделя гуляний, катаний и поминания дедов, переломное время от зимы к весне. Пора эта подводит черту под минувшим летом: старый хлеб почти съеден, а каков будет новый? Пора избавления от всех остатков, очищающая место на нивах для нового урожая; пора страшная грядущей неизвестностью, заклинающая весельем и молодой удалью силы земли. Гуляют в эту пору все, от мала до велика, но особая честь воздается молодцам и молодухам, тем, кто поженились за минувший год. Елеса и Всеволод попали в эту круговерть почти сразу после свадебной суеты – со дня их венчания прошло чуть больше месяца. Ермолая угостили, и он отправился на санях домой. Елесе очень хотелось рассказать ему то, что она узнала от Лексаны, но пришлось отложить до новой встречи в Милове.

В тот вечер в столовой палате уже были гости, угощение подали побогаче обычного. Всеволод объявил, что едет к родителям жены, и пригласил с собой Иерофея и Рагуила с их домами: кровной родни в Плечееве у Всеволода не осталось, ее заменяла родня кормильца и крестного. Зная, что Лексана теперь особенно расположена к Елесе, Иерофей согласился, но его зятья переглядывались с сомнением. Алекся не мог отказать, но Ельдига и особенно Воимир тайком кривили рты. Стефания поддерживала мать и готова была водить знакомство с родными Елесы, но Федосья и Маринья, младшая дочь Лексаны, держали скорее сторону Вивеи: дескать, на крестьянский двор нас пировать зовут, вот нам честь!

– Была у нас Феофания Ростиславна, была Агрифина Владимировна, была Апраксинья Святославна, а теперь эвона – Елеса Ермолаевна! – ехидно шептала Наталья на ухо Маринье, и та кивала, поджимая губы.

– Кто мне друг, тот моей теще и тестю не погнушается честь оказать, – сказал Всеволод. – А кто не захочет – тот и мной гнушается, тогда и за моим столом ему сидеть невместно. Вольному воля.

Иерофей тайком качал головой и переглядывался с Рагуилом, боясь, что молодой князь восстановит против себя боярские роды. Но Всеволод смотрел с упрямым вызовом: пренебрегать его женой означало не уважать его волю, и от этого он собирался бояр отучить.

На другой день были «смотрины молодух». На литургию все молодые пары, венчавшиеся в последний год, явились нарядные и важные. После службы, под звон колоколов, вышли на площадь, выстроились одна пара за другой и стали прогуливаться по кругу. Вокруг площади собралась веселая толпа: это ежегодное зрелище в народе любили. Играли рожки, звенели бубны, в одном конце пели, в другом бабы затеяли пляски. Молодые пары продолжали неспешно прохаживаться, давая на себя посмотреть. Из толпы отпускали замечания: кого ругали, кого хвалили.

Впереди всей вереницы шла пара, привлекавшая самые многочисленные взгляды: князь молодой Всеволод Глебович и княгиня его Елеса Ермолаевна. Правду сказать, и по красоте эта пара была одной из первых: Всеволод в красной шапке, лихо заломленной на кудрявой голове, с недавно отпущенной бородкой – бородка у него оказалась, при русых волосах, чуть в рыжину. Соболья шуба, крытая красным бархатом, распахнута, позволяя видеть красный кафтан с золотым шитьем, подпоясанный кушаком золотой парчи, а на ногах зеленые сапоги с расшитыми голенищами. Под руку с ним выступала Елеса – тоже в красной шубе на светло-бурых куницах, в парчовом платье, с золочеными рясками, спускавшимися на грудь с красного, шитого жемчугом очелья. Все это когда-то еще Феофания заготовила для будущей женитьбы Всеволода – уж конечно, не предполагая, что носить это будет не княжна-Рюриковна, а дочь сельского колдуна. Обилием дорогих уборов Елеса похвалиться не могла: в приданом у нее таких сокровищ не было, а Феофания все свои уборы при вступлении в иночество пожертвовала монастырю. Кое-что добавила Лексана. Она как-то уже рассказала Елесе про свою незадачу с телкой, приготовленной было в дар для Апраксы, и, сочтя, застывшее лицо Елесы признаком обиды, пообещала и для нее раздобыть телку еще лучше, как только будет первый скотий торг. Однако недостаток дорогих уборов Елесу не смущал: она шла величавая и гордая, и румяное от морозца лицо ее светилось счастьем.

– Эй, молодая! – закричали из толпы. – Корову-то подоила?

– А свинью покормила? – отозвались с другой стороны площади.

Кто-то захрюкал, вокруг засмеялись. Мало ли, кому это назначалось: у многих молодух имелась корова или свинья. Но Елеса чуяла: это ей. Ощутила, что Всеволод слегка напрягся и даже дернул головой – обернуться, но сдержался.

– Ох, платье-то у молодой хорошо! – вступил разбитной женский голос. – Шуба на меху мышином, покрыта красным листом осиновым!

– Только подол малость в навозе замаран! – подхватил мужской голос, и в толпе засмеялись.

– Елкин корень, я этим шутникам... – прошипел Всеволод, но Елеса тайком прижала его локоть:

– Тише! Не оборачивайся! Виду не подавай, будто это... может быть мне.

– Да как они смеют!

– Завидно людям. Многие бы так хотели взлететь, а удалось мне одной.

Где-то впереди в толпе молодой голос запел:

Отставала серая воронушка

От своего стада ворониного,

Залетела серая воронушка

В чужую стаю, в соколиную.

В терема да высокие,

В окошки да косящаты,

Там сидят все павы пышные,

Все лебедушки да белые,

Над вороной насмехаются:

А пошла бы ты, воронушка,

На свое бы место прежнее,

Не летала бы, воронушка,

Во чужие во хоромушки,

Не искала бы, воронушка

Во мужья да ясна сокола...

Голова шествия, где были Всеволод и Елеса, приблизилась к певцу, и тот замолчал, не желая быть опознанным. Всеволод, красный от негодования, махнул рукой отрокам, и со двора вывели сани. Подведя к ним Елесу, Всеволод усадил ее на ковры и подушки, сел сам и под звон бубенцов направил сани по улице вниз, к воротам Нижнего города. За ними покатили сани Иерофея и Лексаны, Рагуила с женой, Ельдиги и Алекси с женами; следом поскакали верхом с десяток отроков. Князь с княгиней и крестной родней поехали в гости к родителям молодой – не в Рязань и не во Владимир, не в Киев и не в Новгород, а в село Милово Плечеевской волости.

По дороге Всеволод бранил шутников, Елеса со смехом его унимала: завидуют мне, знать, есть чем гордиться.

– Да они ведь правы: в княжьем тереме я ворона, что залетела в чужие хоромы!

– Никакая ты не ворона! – горячо возражал Всеволод, в оскорблении жене справедливо видевший оскорбление себе. – Ты – моя княгиня, и кто не поймет, что тебя уважать надобно, тот со мной переведается!

Елеса не стала спорить, прикусила губу. Это она в браке чудесно возвысилась – а Всеволод так же неимоверно уронил свое достоинство, взяв жену много ниже себя. Предстояло долго терпеть, пока в Плечееве привыкнут к этому и перестанут явно или тайно его попрекать. А ведь потом дети пойдут, и им тоже в недобрый час будут колоть глаза: ваша мать-де крестьянка, свиней кормила...