Но сама поездка скоро отвлекла Всеволода: весело мчались сани по накатанной дороге, по сторонам расстилались снеговые поля, солнце играло цветными искрами, и уже мерещилось где-то за облаками скорое весеннее тепло. Звенели бубенчики пяти саней, развевались цветные ленты в лошадиных гривах, отроки скакали наперегонки, пересвистываясь и перекрикиваясь. И не заметили, как промчались девять верст, и над Окой показалось сперва облако печных дымов, ясно видное в чистом небе, потом Михаило-Архангельская церковь на самом высоком месте берега, а потом и дворы села Милово, вереницей спускавшиеся от церкви к дальнему лесу.

У церкви толпился народ – не расходились после службы, ждали. За прошедший год шесть миловских девок вышли замуж, а Пушилин сын Веретно ушел в примаки к богатому мужику из Ненаглядова, и всех их сегодня ждали в гости к родителям. После литургии они стали съезжаться со всех сторон – из Ненаглядова, из Родимовки, из Желанова и Любезновки. С востока и запада вдоль Оки подъезжали одни-двое саней, полных народом, веселым и уже немного хмельным, под гудение рожков, звон бубенцов и песни. Перед церковью сани останавливались, начинались объятия с родней и соседями, потом все дружно шли к родителям молодой. Приехала из Доброва Маруля со своим поповичем, но честь оказаться самой лучшей парой в этот раз была предназначена не для них.

Даже самые старые миловские бабки не помнили такого, чтобы молодая приезжала на пяти санях с десятком всадников, да из самого Плечеева. Молодая, ставшая княгиней. Как в Плечееве многие долго не верили, что Всеволодова княгиня – крестьянская дочь из села, так и в Милове многие долго не верили, что Агнеина Елеса выходит за самого князя, за Всеволода Глебовича. Правда, миловским, знавшим Елесу и ее семью, поверить в этот брак было легче, чем плечеевским, для которых она как с неба свалилась.

Поезд из Плечеева встретили шумом, даже колокола зазвонили. Сквозь толпу медленно поехали по улице к Агнеиному двору; у ворот стояли Агнея с Ермолаем, державшим на рушнике хлеб с солью в верхней корке. Всеволод помог Елесе выйти из саней; подходя к родителям, она увидела слезы на глазах Агнеи и по взгляду, брошенному на отца, поняла, о чем та думает. В последнее время Елеса и сама думала о чудесном рождении своего отца больше, чем когда-либо прежде. Он, – рожденный от волчицы и невольного оборотня, зверь, выученный быть человеком и жить среди людей, много лет носивший жутковатую славу, замешанную на боязни, отмеченный рваными шрамами от зубов темного света, – в этот день исполнял один из самых радостных человеческих обрядов: приветствовал в своем доме дочь-молодуху и ее мужа. Сам Ермолай был отчасти смущен – впервые в жизни Елеса видела такое, – но глаза его под косматыми бровями искрились радостью.

Приехавшие и местные толпились у ворот, представляя собой причудливую смесь деревенских овчинных кожухов и плечеевских шуб, крытых цветной шерстью и шелком. Боярыни Стефания и Федосья Иерофеевны косились по сторонам, но, видя, что Всеволод разговаривает с родными и соседями жены уважительно, тоже стали улыбаться и приветливо кивать в ответ на поклоны. От разницы укладов не все сходило гладко: потолпились на крыльце, потолпились в избе, не сразу решив, кого пропускать вперед, старших или знатных – дело-то семейное. Наконец расселись среди толкотни, говора и поклонов. Никогда, может, кроме давней свадьбы Агнеи и Ермолая, здесь не было столько народу. Ермолай поднял и пустил по кругу первую медовую братинку, Иерофей – вторую, потом Рагуил, потом сам Всеволод. Приехавшие женщины сидели за столом, Агнея и сваха-соседка Стефанида хлопотали у печи, пекли блины. Первый блин положили на оконце – пригласили предков угощаться, всех вместе, не называя имен.

Сперва застолье выходило несколько натянутое, плечеевские бояре и миловские крестьяне не знали, как и о чем друг с другом говорить, потом сердца оттаяли, разогретые медом и горячими блинами, и пошло веселье. Миловцы рассказывали, какой хорошей была Елеса: мол, всегда знали, что она – чудо-девка и судьба у нее будет особенная. Плечеевцы выхваляли своего сокола – Всеволода Глебовича, как это делают все родичи молодых. Всеволод развеселился, видя, что в Милове его жена окружена почетом, едва ли не большим, чем он сам, и оттого это застолье было ему приятнее плечеевских, где на Елесу смотрели кисло.

Княжеские отроки тем временем толклись во дворе, болтали с теми девками, кто еще не был просватан: воодушевленные примером Елесы, те были к ним весьма благосклонны. Сельские же парни, напротив, сочли, что приезжие слишком уж дерзки. Даже до стола в избе долетел азартный крик толпы, и Алекся, выйдя на крыльцо поглядеть, обнаружил, что княжьи отроки и миловские парни уже идут на улице перед воротами стенка на стенку, а прочие миловцы подбадривают своих.

Домой ехали в сумерках; лошадей не гнали, пели хмельными голосами протяжные песни, а с берега Оки санному поезду светил масленичный высокий костер...

На другой день костров стало больше. С самого утра молодежь ходила по дворам и собирала все, что может гореть: дрова, разную щепу, старую утварь, ломаные сани и телеги, старые смоляные и дегтярные бочки – все, что отслужило свой срок и должно было уступить место новому. Все это притащили на берег Оки и там устроили несколько больших костров. Волокли санки и салазки – кататься с высокого берега. Начинали катание дети и молодежь, но особенно ждали новобрачных. Весной при севе и осенью после жатвы катаются прямо по земле, передавая ниве силу или забирая обратно; укрытая снегом земля для такого не подходила, и стремительным бегом саней ее готовили к пробуждению.

Елеса в этот день с утра ждала гостей, и они явились. Ельдига и Алекся, с толпой любопытных, приехали к терему на санях, к которым сзади была привязана борона. Рагуил не был сторонником Всеволодовой молодой, жена его Улиана особенно кривила рот при упоминании княгини-крестьянки и избегала видеться с ней, как только могла. Алекся же, человек простодушный и не заносчивый, бывший дружкой на свадьбе, теперь считал долгом поддерживать молодую пару во всем.

Гости прошли в терем, поднялись в переднюю горницу.

– Хозяин с хозяюшкой, приглашаем кататься! – очень важно провозгласил Алекся.

– Гостей дорогих просим к столу!

Стали угощаться. Явился и Ратимир. Он до сих пор таил обиду на Елесу, которая победила ему вопреки, но любопытство и общительность не дали ему усидеть дома, когда все общество забавляется. Угостившись, вышли во двор, Всеволода с Елесой посадили на сани и повезли к Оке. Борона тарахтела сзади: если молодые угощают плохо, то везут на ней.

На берегу Всеволод вышел из саней и поднялся на гору, где толпились мужчины: знатные своей яркой кучкой, простые – целой тучей белых и черных овчинных кожухов. Здесь были приготовлены другие санки, без лошади. Всеволода приветствовали криками: князь, первый в городе человек, нынче был из самой почитаемой ватаги – молодцев новобрачных, ему надлежала двойная честь. В народе шли споры: одни считали, что лето после женитьбы молодого князя должно быть особенно удачным и урожайным, оттого радость Всеволода каждый считал своей. Но были и другие мнения: мол, взял князь неровню, не будет никому удачи. Каждый шаг Елесы отслеживали с двойным вниманием, пытались понять: так бог или лукавый противник его послал Всеволоду такую жену?

– Всеволодову молодую на горку! – кричали наперебой. – Всеволодову молодую!

Елеса вышла из саней и направилась на гору. Всеволод стоял впереди толпы. Елеса приблизилась, поклонилась под сотнями глаз, спросила:

– Что тебе угодно, свет мой любезный, Всеволод Глебович?

– Рыбки, – ответил он; сам не знал, почему рыбки, но так положено отвечать.

Елеса в ответ поклонилась в пояс, потом поцеловала мужа; народ радостно кричал и требовал еще. Всеволод сел в сани, Елеса – к нему на колени.

– Еще раз подмажь, ходче пойдет! – кричали зрители, принуждая молодых целоваться снова.

Десятком рук сани с разбегу столкнули с высокого берега. С визгом, как всякая молодуха, Елеса стрелой мчалась с горы, Всеволод крепко держал ее, чтобы не вывалилась. Рядом летели другие сани, с другими молодыми парами; молодухи визжали, молодцы держали «свое сужено», свистел ветер, летел снег, и вихри молодой силы, готовой нести в мир новую жизнь и новое лето, разлетались с крутой горы по всей земле Плечеевской. На льду Оки, когда сани наконец потеряли разбег и словно нехотя опрокинулись, Всеволод вывалился прямо на свою молодую и еще раз поцеловал ее на снегу. Было и холодно, и жарко, и мокро, и жутко, и весело, и душа не сразу утверждалась снова в теле, отставшая от стрелой летящих санок. Иные долго не могли подняться, катаясь по снегу и призывая его скорее таять, а землю под ним – дать урожайный год.