Молоко! Как в тот день, когда Агнея с Ермолаем подобрали в зарослях ивы новорожденного огненного змия, обессиленного первой в жизни битвой с грозовой тучей. Капли молока падали на огненное тело, превращались в черные точки и с шипением испарялись. Зато там, куда они упали, сияние угасало. Агнея все брызгала и брызгала, что-то шептала, едва шевеля губами. Огня делалось все меньше, тело Ильяна уплотнялось, преображаясь в человеческое.

Вот Агнея подошла к нему, встала на колени, приподняла его голову и поднесла к губам край кринки. Ильян безотчетно глотнул несколько раз, потом вздрогнул, дернул головой и открыл глаза. Из них полыхнул пламенный свет. Ильян огляделся, не понимая, куда попал. Слабо махнул рукой, отстраняя кринку, и снова опустился на пол.

Агнея отошла и перевела дух. А Елеса, глядя на Ильяна, живого, насколько он вообще может считаться живым, мысленно себя похвалила: правильно она смолчала. Что бы там про него ни говорили, что бы ни случилось в Плечееве, – сгубить его не удалось. Он вернулся.

Ильян лежал на спине, с закрытыми глазами, раскинув руки. Мерцание почти угасло, лишь по виску его порой пробегала искра и падала на пол. Искры скапливались на сосновых плахах, чуть потянуло паленым деревом.

– Ильяшка… – ласковым шепотом позвала Елеса. – Очнись! Ты дома! Избу спалишь.

Она подошла и села на пол возле него. Протянула руку и осторожно тронула искру возле его глаза – обожглась.

– Ильяшка, ты что, плачешь?

Елеса чуть не засмеялась, ощущая, как у нее самой слезы просятся на глаза. Никогда она такого чуда не видела.

Наконец его ресницы дрогнули, веки поднялись.

– Я ее… больше не увижу… – раздался низкий шелестящий шепот. – Совсем…

– Кого – ее?

– Апраксу… Заря моя… Апракса… Ее… отняли у меня.

– Кто? Князь?

Ильян издал небрежный смешок и слегка махнул рукой.

– Нет. Этот… Богдалец…

– Богдалец? – Елеса вспомнила вежливого отрока, посещавшего ее на днях. – Он-то здесь каким боком?

– Ты хоть знаешь… кто он?

– Кто он? Не отрок разве княжеский?

Ильян снова махнул рукой и закрыл глаза. Вид у него был такой убитый, что у Елесы разрывалось сердце. Она нежно погладила его по лбу, оправила горячие влажные пряди волос…

Вдруг заметила, что на руке у нее – кольцо. Когда ложилась спать, никакого кольца не было. Удивленная, Елеса поднесла руку к лицу.

Перстенек из двух перевитых прутков, недорогой, бронзовый, каких много. У Елесы такого не было… и все же где-то она его уже видела.

Кто-то шумно вздохнул в углу. Елеса вспомнила Балабола… позеленевшее от времени колечко с мертвой костью внутри, вынутое из старой могилы на забытом жальнике…

Это оно! В испуге Елеса схватилась за палец, пытаясь стянуть кольцо. Еще чего не хватало – носить кольцо мертвеца! Но оно не снималось, сидело плотно.

– Носи уж, – недовольно буркнуло из угла. – Это уже не мое. Это теперь чужое. Видишь – другое оно.

Тусклое и зеленое прежде, кольцо сияло, как золотое.

И Елеса вспомнила свой сон. «Подари с руки перстенек золотой, перстенек золотой, мое сужено, мое ряжено, мое ряжено!» Это кольцо она во сне видела на руке у Всеволода. Бог весть, как оно к нему попало. Но если оно очутилось у нее… значит, она не зря сходила к реке девичьей судьбы – перевела суженого на свою сторону.

Закончилась утреня, бояре с женами перешли в столовую палату, Феофания велела подавать, и челядь забегала из поварни с мисками, блюдами, корытами и ведрами. Князь не появлялся, больше того – и Всеволод пропал. Когда пришла пора начинать пир, Феофания, выведенная из терпения, послала искать Романа. Отроки зашли в его покои – тихо и пусто. Зашли к Апраксе…

Отрок Гостила, заглянув к молодой госпоже, обнаружил в передней горнице застывших в немом потрясении Евланью и двух служанок.

– Князь здесь?

Евланья обратила к нему залитое слезами лицо и слегка кивнула на вторую дверь. Гостила, несколько удивленный, направился туда: передать, что, мол, госпожа Феофания… Открыл дверь в опочивальню и увидел странное: какой-то мужчина стоял на коленях, припав лбом к краю лежанки, а на лежанке вытянулось неподвижное тело. Сначала Гостила подумал, что на коленях стоит князь. Но на шум его вторжения тот поднял голову – это оказался Всеволод. Лицо его, потрясенное и горестное, так поразило отрока, что он сделал шаг назад. Опомнился и хотел спросить…

– Князь где? – в один голос сказали они оба.

Лицо Всеволода на миг осветила надежда, но тут же погасла при виде недоумения Гостилы.

– Она… умерла… – с трудом выдавил Всеволод. – Где Роман… сыщите его, скорее!

С этими вестями Гостила отправился в столовую палату, и пир в честь Рождества Христова окончился, не успев начаться. Лексана и Вивея побежали в Апраксин терем. Велели зажечь свечей, убедились, что Апракса мертва. Евланья и служанки опомнились и подняли плач. Всеволода пытались увести, но он не хотел уходить и требовал, чтобы нашли Романа. В поисках сбились с ног – князь как сквозь землю провалился. Да что за лукавый – и в самое Рождество!

Ратимир, хоть и успел приложиться к чарочке и закусить пирогом со свининой, еще не захмелел и решительно взялся за дело. Смерть Апраксы было событием хоть и горестным, но неудивительным – все же видели, как она тает, ровно свеча, – а вот куда делся князь? Понятно, что он в страшном горе, но куда запропастился его избывать?

К счастью, в руки Ратимиру довольно быстро попал Иванка Рябой – недоумевающий и еще не понявший, каким важным человеком вдруг сделался.

Да, он видел, как князь из столовой палаты, где ели сочиво, увел княгиню в ее терем. Она еле шла, была очень слаба. Нет, князь никуда не уходил. Иванка думал, или они скоро выйдут оба, или князь оставит жену отдыхать и один пойдет в собор, собирался проводить – князю в одиночку ходить невместно. Нет, князь ждать не приказывал, но мы что, своей службы не знаем? Вот еще Шумята и Парма, втроем сидели. Долго сидели, князь не выходил. Там тихо было. Больше никто не входил – а кому, все в собор пошли. Отроки и сами взгрустнули, что рождественское пение и «звезду» пропустят, но от князя ведь не уйти. А ушли, когда снаружи засвистело, заревело! Ушам своим не поверили – все они видели огненного змия в тот вечер, когда его обстреляли, а он в ответ подпалил бороды, и удивились, откуда тот опять взялся, когда его давно убили и вывезли прочь. Ну, едва ли князь мог у них за спинами проскользнуть, пока они таращились на змия над теремами. Зачем ему от них таиться? А потом Всеволод пришел.

– Князь из Апраксиных горниц не выходил, но его там нет, – подвел итог хмурый Ратимир. – Отроки в сенях дозор несли, до того часа, как появился ворог наш. Но и потом дальше крыльца не уходили. Что же, князь у них за спинами прокрался? Зачем? Куда?

– Уж не ворог ли унес? – буркнул Рагуил, потирая черную бороду. – Один пропал, другой в тот же час как с неба сва… ну, с неба и есть.

– Зачем змию князя уносить? Он бы княгиню… Елкин корень, да ведь она в тот самый час умерла, выходит! – осенило Ратимира. – Елова мать! Еж его за ногу!

Связь между тремя событиями – смертью Апраксы, исчезновением Романа и появлением огненного змия – была вполне очевидна, но никто еще не мог ее уразуметь.

– Княгиня молодая богу душу отдала, и в тот же час… князь исчез, ворог появился. – Рагуил поглядел на Ратимира.

– Прям будто князь в него и превратился, – невесело хмыкнул подошедший к ним Ельдига.

Ратимир помедлил мгновение – и переменился в лице. Покачнулся и схватил Ельдигу за плечо.

– Ты… что… сейчас сказал? – прохрипел он.

– Да ладно тебе, Воротиславич, – Ельдига пошел на попятный, – прости, не надо мне так шутить. Но что ж тут поймешь? Один пропал, другой вдруг взялся откуда-то, а его три недели как зарубили! Видно, бездна преисподняя открылась, вот его и выпустило.

– А князь что – туда взамен? – осторожно сказал Рагуил. – Вместо себя ворог его туда отправил?