– Куда ты! Подстрелят тебя!

– Это что?

– Не зна… Ай, Матерь Всеблагая!

Даже сквозь щели в ставнях было видно, как полыхнуло во дворе, словно вспыхнул разом весь воздух между землей и небом. Грозный полушип-полусвист, грянувший с высоты и нарастающий, сбил женщин с ног, они повалились друг на друга, крича и закрывая головы руками. Думали, гибель пришла – но все кончилось, не успели они прочесть «Отче наш», – так же внезапно, как и началось.

К тому времени как Евланья подняла Апраксу и повела назад в постель, в тереме уже хлопали двери, стучали шаги и перебивали друг друга крики. Сперва вопили, что пожар, и Евланья было кинулась одевать Апраксу, чтобы тащить наружу. Но посланная на развед Вариса доложила, что огня и дыма в тереме нет, а только челядь бегает и орет, будто свинское стадо, бесами одержимое. Тогда решили запереться и переждать суматоху.

– Поди опять Фофания, жаба старая, придумал каверзу какую нам назло! – бранилась Евланья. – Хоть бы ее бесы взяли наконец! Дайте мне хоть решето, я ее сама в монастырь свезу! А лучше – сразу на погост!

– Да в реку сронить по дороге, шутовку неладную! – бухтела Дукашка.

Апракса к тому времени уже снова лежала в постели, чувствуя слабость во всем теле и легкий жар. Это повторялось каждое утро после ухода Романа, будто жар их ночных ласк задерживался в ее крови, но беспощадно сжигал силы. И пусть бы там хоть все провалилось – сейчас ей было все равно.

***

– Так это мы что – огненного змия видели? С ней в по… у нее в горнице?

Феофания взглянула на Богдальца, скромно стоявшего у двери: из тех, кто собрался на совет, только они двое были вчера ночью в опочивальне Апраксы и говорили с тем, кого приняли за князя. Землисто-бледное лицо старой княгини было как пергамент. Ей отчетливо помнился Роман, сидящий в постели рядом с испуганной молодой княгиней, его нахмуренные черные брови, сверкающие гневом темные глаза… Еще тогда она отметила, что таких огненных глаз никогда у него не видела, но было не до того. А сейчас пронимала дрожь от мысли, как близко обретался настоящий лютый бес!

«Вольно ж тебе взбесяся бегать по терему», – только змий и мог такое сказать, с облегчением подумала Феофания. Не внук родной!

Снова вспомнилось лицо Апраксы – та испугалась их вторжения, вырвавшего ее из объятий любовника. Не знала, что бояться-то надо того, кто у нее под боком…

Или знала?

Феофания взглянула на Романа – и поразилась. Все сидели с вытянутыми лицами, и только князь явно испытывал облегчение, от радости даже зарумянился.

– Это был не я… – пробормотал он и перекрестился с благодарностью. – Слава тебе господи, что оградил меня силою Животворящего Честного Креста! Не я… Я не сноброд никакой, не месячный. Я к ней не хожу. А они один другого стоит. Мертвое – к мертвому…

Этих слов Романа никто не понял, но для него самого радость от вести, что не он уже месяц делит ложе с мертвой женой, заслонила даже то, что в тереме его прочно обосновался похотливый бес, крадущий его облик.

– Так это не от тебя она понес… – охнул Всеволод и осекся, даже прикрыл рот рукой.

Это ж какой срам – княгиня от беса носит дитя, а это дитя было сочли наследником стола, будущим князем плечеевским!

– От бесов чад не родится! – Отец Клавдий покачал головой. – Родится головешка или еще какая дрянь, а если и ребенок, то у него в теле ни души, ни костей не будет, он сразу и помрет.

– Тьфу, сохрани Владычица Небесная! – Феофания перекрестилась, все повторили за ней. – Так что же нам с ней теперь делать?

– А она-то знает? – спросил Всеволод.

Все переглянулись. Знает ли Апракса, что делит ложе не с мужем, а с бесом?

– Сдается мне… что нет, – с колебанием ответил Ратимир.

Он был еще немного красен и взбудоражен ночной битвой со змеем; еще помнилась пролитая с неба волна огня. Надвигающаяся стремительно пламенная стена еще стояла перед глазами, все тянуло себя пощупать, дабы убедиться, что жив. Людей во дворе опалило только на миг, но хотя каждый ощутил неистовый жар, каким-то чудом никто не погиб, только волосы, бороды и брови немного обгорели. Отчасти Ратимир был и растерян: чуть не десять луков пускали стрелы в злыдня, а тому хоть бы что. И свяченая вода не помогла…

– Она жена честная, – поддержал его Иерофей, хоть и не очень уверенно.

Слишком горько было думать, что сам сосватал для Романа пособницу змия.

– Да какая там честная! – вступила Феофания, опомнившись и сообразив, что для нее этот змий – просто подарок. – Она ж из Вронска! Все они, рязанские, от рождения богом прокляты! Не могло от этого семени Каинова произойти ничего доброго! Дьявол-то всем их родом владеет, вот и ею завладел!

Осознавая, что все это может значить, Феофания оживала на глазах, чуть ли не разрумянилась, как молодая. Недавний позор обращался в победу – она и толпа челяди своими глазами видел в постели у Апраксы летучего змия-любовника! Роман уверял, что в ту ночь и шагу за порог не делал; его было сочли снобродом, но оказалось-то, что он здоровее других, а вместо него у Апраксы был любострастный бес лукавый! И в эту ночь Роман сидел под замком, а бес навещал Апраксу – на глазах у Фларя пришел, на глазах у Ратимира с отроками ушел! Как уходил – ощутил весь княжий двор и весь Верхний город. Все видели пламенную вспышку, слышали боевой полушип-полусвист. Жители детинца сбежались, думая, княжий двор объят огнем пожара, но пока накидывали на себя что-то и выбегали из домов, весь «пожар» уже улетел. Теперь толки шли по всему городу, но там еще не знали главного: у молодой княгини завелся любовник-бес!

О таких делах ходит немало рассказов. В любой деревне услышишь, как у Матрены или Лукерьи мужа на войне убили, а она тосковала, все уняться не могла, к ней и явился бес под его видом; как Глашка или Палашка водилась с парнем, он ее бросил, а потом стал навещать, да только по ночам и без креста на шее…

Феофания задумалась: был крест на змие? Нет, она видела его обнаженную мускулистую грудь, поросшую темным волосом, и никакого креста.

– Что делать-то будем? – прервал повисшее молчание Иерофей. – Кто ей скажет?

Все переглянулись, и даже на лице бесстрашного Ратимира отразился ужас…

***

Убедившись, что пожара нет, что суматоха стихла, Евланья привела себя в порядок и ушла на развед. Не было ее довольно долго. Апракса слышала, как стукнула дверь в передней горнице, как Вариса и Дукашка спрашивают, что случилось. Пожара нет? Набега половецкого нет? И вроде не мятеж – хоть половина Плечеева и толчется, кое-как одетая, под воротами, но народ ведет себя мирно. Ходят, смотрят на терема, судачат, будто чего-то ждут.

– Что там? – крикнула Апракса. – Евланья? Ты пришла?

Евланья вошла к ней, сдержанно-возмущенная.

– Тут… сбесились все разом, – с досадой сказала она. – Болтают, будто огненного змия видели над теремом. Будто огнем дыхнул, пламя пустил по двору, десяток отроков с Ратимиром самим чуть в угольки не сжег.

– Но ведь не сжег?

– Целехоньки все, но Лобырь бороду обгорелую показывает. Стреляли его отроки по змию, к нам в ставень попали. Там двое обалдуев в сенях толкутся, просятся стрелы забрать. А то-де народ смущают.

Зрелище двух стрел, торчащих из ставня молодой княгини, конечно, тревожило плечеевцев.

– Но… что же это было? – Апракса вспомнила огненную вспышку во дворе, какую не мог призвести факел, оглушительный шип и свист.

– Какое-то бесово наваждение было, – вздохнула Евланья. – Вон, и ты горишь. – Она положила руку на горячий лоб Апраксы. – Вариса, сыщи у меня липовый лист да смородиновый, заварим.

– Это Фофания, шутовка старая, вызвала его! – твердила Вариса, роясь в коробе с лечебными зельями. – Не знает уж, как бы нам навредить, вот уже и беса вызвала! Вот бы он ее саму унес на рогах!

Евланья заварила зелье, добавила мяты, и Апракса уснула. Разбудили ее голоса в передней горнице: один был Евланьи, возмущенный, и еще какие-то мужские. Уже рассвело, сквозь треснутый ставень пробивался дневной свет.