В этот день Феофания увидела Апраксу вечером, за ужином в столовой палате. Та взглянула на нее смело, с торжеством. Знает, конечно, от Евланьи, что Феофания разгадала ее тайну, оттого и смотрит свысока. И не стыдится ничуть! Феофания даже растерялась внутренне, хотя сохраняла обычный повелительный вид. С удвоенной зоркостью следила, как Апракса разговаривает с Романом. На вид между ними все ровно, чинно, любезно. Ни гнева, ни досады не было в его глазах, устремленных на жену, но любви и радости Феофания тоже не приметила. Так он не знает? С чего тогда Апракса от него таится? Может, все-таки он-то и ни при чем?

Феофания и так от старости плохо спала, а в эту ночь даже не пыталась задремать, все думала, привалившись спиной к подушке и глядя на огонек лампадки перед Николой Угодником. Апракса беременна – это несомненно, раз Евланья уверена. Но если не от Романа… то от кого? При всей своей неприязни к рязанскому роду Феофания не могла отрицать, что княгиня Варвара дочь воспитала как подобает. И все же та согрешила! Не сумела мужу полюбиться, так нашлось, кому ее утешить. Если только довести до Романа, что жена понесла от прохожего молодца… Этого он не стерпит, Апраксы в Плечееве более не будет. Пусть отправляется с позором назад во Вронск и там своего приблудыша рожает!

Но от кого же? Ночью в тереме чужих не бывает, а днем Апракса весь день на глазах. Это кто-то свой. Но, хоть на княжьем дворе мужского пола обитало достаточно, Феофания тыкалась мыслью, как слепая, и никого не могла выбрать. Уж она-то всех тут знает, как облупленных, но кто бы осмелился забраться в спальню к молодой княгине? Да кого бы она допустила к себе? Гордость-то она помнит, и богомольная, ни одной обедни не пропускает. Ни с кем Апракса дружбы не водит, разве что с Игнашкой-ключником всякий день толкует о припасах. Да уж не Игнашка это. Отрок, должно быть, пригожий, сын боярский… Кто же у нас тут на рожу-то хорош? Неужто Богдалец! Пусть Богдалец оказался бы… даже пусть Всеволод! Пусть бы даже другой внук согрешил со снохой, главное, есть законный повод избавиться от вронской девки… Только доказать… уличить… выследить…

И обдумывая, как бы незаметно проследить, кто бывает у Апраксы в покоях, Феофания наконец усмирила душевную бурю и стала засыпать.

***

– Твоя бабка прознала, – той же ночью сказала Апракса. – Евланью допрашивала, а на меня только глазами зыркала, прямо спросить не решилась.

– Обрадовалась, что правнучок будет? – усмехнулся Роман.

– На радостную не похожа была. Могла бы – живьем меня заглотнула, змеиха старая… Что ты?

Апракса держала руку на груди Романа и при этих словах ощутила, как он вздрогнул.

– Тревожусь за тебя! – Он повернулся со спины на бок, чтобы оказаться к ней лицом, и прижался лбом к ее лбу. – Родная моя, горлинка моя белая, в тебе вся жизнь моя и вся радость. Горько мне, что моя же бабка тебе добра не желает.

– Она ничего мне не сделает! – Апракса положила руку ему на шею и тихо засмеялась. – Лишь бы ты меня любил, а бабки я не боюсь. Пусть теперь она меня боится.

Апракса поцеловала его, и он повалил ее спиной на подушку. Какое-то время они дурачились, потом Роман снова лег на спину, заставив Апраксу положить голову ему на грудь. Она лежала, слушая, как стучит его сердце, впитывая тепло его тела, наслаждаясь каждым вздохом. Его телесное тепло было необычайно сильным, такого она не замечала ни у кого другого, и это необычайно нравилось ей. Что ей до злобной бабки? Феофания волновала Апраксу не больше, чем старая ветошка, заброшенная в угол. Миновал ее век, оттого и злобится, да зубы выпали. Сила теперь была на стороне Апраксы, вся, сколько есть. Любовь мужа делала ее неузвимой, а будущий ребенок, будущий князь Глеб Романович, уже скоро обеспечит ей почтение всей земли Плечеевской. Конечно, она знала, как его будут звать, – по деду, чье место на столе он займет со временем.

С той ночи после Покрова Роман приходил к ней постоянно. На следующую ночь она ждала, с трепетом и радостью, опять, как после свадьбы, ловила слухом малейший скрип в тереме, но все же заснула, а проснулась уже в его объятиях. Больше не удивляясь, повернулась и сама потянулась к нему с поцелуем, обхватила за шею и крепко прижалась. Завладев наконец сокровищем его любви, она бросилась в это счастье, как в омут, без оглядки. Роман оставался у нее до третьих петухов, но все же ушел тайком, не желая, чтобы люди видели. Даже Апракса не поняла, как он исчез: к этому часу и лампада догорела, а осенняя предутренняя тьма еще была густой. Ни звука шагов, ни скрипа дверей, только волна тепла по горнице…

Однако для Варисы, а затем и Евланьи тайна перестала быть тайной в то же утро. Апракса сама переменила сорочку на чистую, но на снятой Вариса заметила размазанные розовые пятна. Застилая постель, обнаружила и другие следы и пришла в изумление: значит, не «краски» у госпожи!

– Роман Глебович приходил ко мне, – ответила Апракса на ее изумленный взгляд, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без торжества и ликования. – Все теперь между нами идет, как должно. Но ты смотри, не болтай по терему. Никому нужды нет, что у нас тут, поняла?

– Да как же он… – пробормотала изумленная Евланья, когда великая новость до нее дошла. – Мы же в передней горнице спим, как он мог мимо нас проскользнуть… Ты слышала его?

Вариса только головой покачала, в глазах ее было то же недоумение. Дукашку они не спрашивали: та всегда спала мертвым сном и еще сама храпела.

– Роман Глебович не хочет, чтобы его бабка ведала, – объяснила им Апракса. – Она мне зла желает, ему проклятьем грозит. Незачем ей знать, что у нас все сладилось. А если кто в тереме пронюхает, ей тут же и доложат. Молчите, а то она придумает, как нас развести.

Они обещали молчать, и постепенно изумление сменилось радостью. Апракса расцвела, уверенная в любви мужа и в будущем благополучии своего супружества. Роман говорил, что им только дождаться, пока бабка уберется в свой монастырь, и тогда уж, когда Апракса останется единственной госпожой и хозяйкой, таиться больше будет незачем. А пока они даже забавлялись тем, что он пробирается к ней в глухой тьме, тайком, будто тать или полюбовник, старались не шуметь, унимали смех, говорили полушепотом. Евланья и обе челядинки так ни разу и не сумели увидеть, как Роман приходит или уходит, и заподозрили, что в опочивальню есть такой-то тайный ход, им неизвестный. Ну а что еще подумать? Не через стены же проходит!

Сам Роман соблюдал тайну безупречно. Ночью он внушал Апракса не подавать вида, что они встречаются без посторонних глаз, и в столовой палате или в церкви смотрел на жену учиво, но невнимательно, безразлично. Голос его был ровен, без той нежности, с какой он говорил с ней по ночам. Апракса старалась держаться так же, но порой бросала на него горячий, восхищенный взгляд, полный любви; тогда он быстро отводил глаза, будто обжегся. Днем это был как будто другой человек! Ночью, при свете лампадки, он казался ей намного живее и красивее, чем днем. Надо думать, тоже не высыпался и оттого был таким вялым.

Для Апраксы теперь настоящая жизнь приходила ночью. Днем она кое-как управлялась с хозяйством, а попреки Феофании не огорчали ее, а скорее даже веселили. Ворчи, старуха, что тебе еще остается? Зато ночь была временем счастья: они с Романом любили друг друга, подолгу разговаривали, и теперь она свободно рассказывала ему обо всех своих чувствах, мыслях, надеждах. Рассказывала о жизни во Вронске, о том, как Мария испугалась этого брака – за что Апракса теперь была ей вдесятеро сильнее благодарна, – как родители сомневались, отдавать ли дочь в Плечеев. Однажды чуть было не рассказала про исчезновение Мамышихи, но все же не решилась. Роман, конечно, не верил, что в его жене таится зло и что это она вызвала все те пугающие случаи на свадьбе, но зачем открывать ему, что какие-то чары и впрямь близ нее ходили?

– Тогда на свадьбе сама бабка моя и и учудила! – смеясь, рассказал ей Роман, когда на третью или четвертую ночь Апракса настолько освоилась, что осмелилась заговорить об этом. Набраться смелости ей пришлось: она помнила, как в самую первую ночь после венца Роман отшатнулся от нее, когда речь зашла о том колдовстве. – Вивея ей нашла колдовку какую-то, где-то тут в селах под Плечеевом, и та колдовка ей поклады прислала: горох наговоренный, уголь и кость мертвяцкую. Она это все в палатах и в телеге спрятала, вот оттого и мыши по столу побежали, и заяц с барана величиной возник, и поросенок жареный Иерофея яблоками заплевал!