Иерофей застонал, а Всеволод засмеялся:

– Ну что ты, дядька, будто меня тому змию на съедение выбрали и на озеро ведут. Все женятся, и мне пора.

– Да на ком тебе жениться-то! Я уж думал, выберем княжну-красавицу, лебедь белую…

– Лебедь белая за меня не пошла бы. Помнишь, какой я недавно был? – Всеволод постучал пальцем себе по щеке, где еще несколько дней назад цвели «красные маки». – Не парень, а цветик лазоревый. Любая княжна от меня убежала бы за тридевять земель, только бы взглянула.

– Но теперь-то…

– А теперь я крест поцеловал. Вздумаю нарушить – опять расцвету. Нет уж, довольно с меня. Приказываю свадьбу готовить, чтобы до Великого поста успеть. Через день-другой поедем свататься и на сговор. Собирайся, батюшка-кормилец, с Лексаной Богуславной, моими теперь сватами будете.

Всеволод произносил эту речь, глядя на собравшихся в престольную палату бояр сверху вниз – с княжеского престола. Вчера в соборе владыка Василий покрыл его княжьей шапкой, и до ночи на княжьем дворе пировали. Перед народом новый князь предстал с чистым лицом, и, когда он в окружении ближников подъехал к собору и сошел с коня, по толпе пробежал гул восхищения – так красив был Всеволод в красном кафтане с золотым шитьем, с русыми кудрями, плавными волнами облегающими высокий гладкий лоб. Никто не стал бы спорить, что лекарка, сотворившая это своевременное чудо, заслужила самую высокую награду. Сегодня же Всеволод собрался в Георгиевский монастырь – помолиться и взять благословение у матери Валины и инокини Феодулии. Но сначала он объявил о скорых переменах всем боярам сразу – чтобы не было кривотолков.

– Что бабка-то скажет, – заикнулся Иерофей. – То есть инокиня Феодулия.

Всеволод только двинул бровями. При всем почтении он больше он нуждался в разрешении бабки на устройство своих дел. Сам дивился: после всех событий и особенно теперь, когда он смотрел на давних знакомых с высоты престола, он казался себе повзрослевшим лет на десять.

– А ты, кормилец-батюшка, передай Лексане Богуславне мой поклон и просьбу: пусть приготовит покои для новой княгини.

– Это какие же? Где Ростиславна жила или где Святославна?

Всеволод поколебался. Покои Феофании ему казались более почетными, но сам он теперь жил в Романовых покоях, а оттуда до Апраксиного терема было ближе и легче дойти.

– Апраксины. Там нет ничего, пусть Лексана в наших запасах поищет нужной утвари, а что надобно купить или заказать – пусть скажет.

Постель, утварь, разные покрышки и ларцы из приданого Апраксы уже были собраны и отосланы назад во Вронск: так полагалось по заключенному ряду, если, мол, Апракса умрет бездетной. Вместе с приданым Ельдига увез Евланью с ее служанками. Всеволод надеялся, что Евланья расскажет Святославу и Варваре, почему их дочь так недолго прожила в замужестве, и они не станут винить плечеевских князей в ее смерти. О вине Феофании так никто и не узнал. Мысль о родителях Апраксы тревожила Всеволода и будила совесть, хотя его личной вины в злополучной участи снохи не было. Но слухи всякие пойдут, никуда не деться. И, пожалуй, не очень-то княжеские дочери из других земель захотят идти замуж в Плечеев, где в терема является по ночам огненный змий.

– Сама-то небось привезет приданого два липовых котла, да и те сгорели дотла, – ворчала Вивея, когда услышала от брата великую новость. – Шубейку на меху мушином да паучьей тканины пару аршин.

От Елесы и правда не приходилось ждать большого приданого, но это Всеволода не волновало. И жить у Вивеи его невеста не будет, это он твердо решил. Село Милово – не Вронск, можно забрать невесту прямо из ее дома. И поскорее. Проходила внутри приятная дрожь, когда он вспоминал взгляд Елесы – глаза в глаза. В тот миг он почувствовал, что его душа сливается с ее душой, что отныне они оба станут другими. Елеса и сейчас мерещилась где-то рядом, улыбалась ему из собственного его сердца. Всеволод не мог дождаться, когда же она будет здесь, в тереме, и они вдвоем пойдут в ту новую жизнь, которая ему предстояла. Даже на хорошо знакомых людей он теперь смотрел не только своими глазами, а как бы за них двоих. Лексана ей понравится, а вот Ратимир поначалу покажется слишком настырным и заносчивым. Он гордец, ему нелегко будет кланяться крестьянской дочери как своей новой госпоже. Да и не ему одному.

В тот день, когда Всеволод застал Елесу за кроснами, с зайцем, развлекавшим ее плясками, они поладили, никого не дожидаясь. Натаскали воды в Ермолаеву баню, протопили печь. Елеса нашептала другой горшочек ржаной закваски, подула на него и передала Всеволоду. В бане, раздевшись, он намазал этим средством лицо, грудь, шею и руку совсем с другим чувством, чем в прошлый раз. Когда ему закваску в горшочке привез Богдалец, он испробовал ее лениво, без особой надежды – спасибо, что в печку головой лезть не надо, а в пользу от всех этих средств он давно не верил. Теперь же другое дело: его пробирала чувственная дрожь, мерещилось, что руки Елесы скользят по коже, и уже думалось о бане молодых, куда они пойдут после свадьбы вдвоем… А ведь еще этим утром, садясь на коня, он не думал ни о какой свадьбе и требование незнакомой лекарки считал вздором, надеялся ее отговорить при помощи бус и лисьей шубы. Вот же был болван тьмуторканский!

Смывая с себя закваску, Всеволод обнаружил, что боится: вдруг не подействует? – но не ради своей красоты, а ради Елесы. Если излечения не будет… нет, он поцеловал крест и женится на ней, что бы ни было!

Однако, когда под вечер домой вернулись Ермолай с Ильяном, им навстречу встал гость – крепкий красивый парень с совершенно чистой белой кожей. Елеса успела рассказать Всеволоду о недавнем несчастье с отцом, и он глазом не моргнул при виде красных шрамов на лице будущего тестя. Сам недавно людей пугал своим видом, не ему других пугаться.

Застав у себя дома будущего князя, отец и брат Елесы удивились куда меньше, чем тот ожидал. Ильян только хмыкнул и залез на печку, откуда больше не показывался. Ермолай же, когда Елеса накрыла стол для ужина, легко согласился дочь благословить, только надо было дождаться матери. Сегодня Агнею ждать уже не стоило, и Всеволод уехал в Плечеев, пообещав на днях вернуться со сватами. Прощаясь возле коня, снова поцеловал Елесу, уже более долгим и уверенным поцелуем, и с удовольствием вспоминал об этом все девять верст обратной дороги…

Когда Всеволод со своими отроками уехал, Елеса вернулась домой и молча показала отцу руку. На пальце сиял при свете лучины золотой перстень с красным самоцветом в узорном гнездышке – Всеволод на прощание снял его с мизинца и надел ей, а потом еще раз поцеловал.

– За лечение? – хмыкнул Ермолай.

– Первый выкуп за косу мою русую.

Елеса потянулась за кожухом – пора к Маруле на девичник. Но, хоть девки и любят такие сборища, никуда идти не хотелось, хотелось сидеть сложа руки и думать о Всеволоде. Что ей теперь чужие женихи – свой имеется, и не поповскому сыну из Доброва чета! Никогда еще у Елесы не было так хорошо на сердце – тепло, покойно и сладко. Хотелось тонуть в этом ощущении, без конца вспоминать лицо Всеволода, кудри русые, глаза, тепло его губ. Он понял, что еще никто до него не целовал ее так, и ему это понравилось, – а Елеса поняла это по едва заметной улыбке, мелькнувшей в его поцелуе.

Вот у Марули все девки удивятся, когда заметят у нее такой дорогой перстень! Будут гадать, не приняла ли она все же княжеские дары. А она ничего не скажет. Недолго ей ходить по чужим девичникам – дня через два-три сама окажется просватана.

Но прежде чем идти на дьяконов двор, нужно было развязаться еще с одним делом. Елеса сняла с другого пальца бронзовое колечко – теперь оно снялось легко и охотно, – и подошла к печи.

– Балабол! Где ты там?

– Тута я, – неприветливо прогудело в ответ. – Чего надоть?

– Лови свое колечко.

И Елеса прокатила бронзовое кольцо по полу прямо в подпечье.

– Держи свое добро и ступай своей дорогой. В стороны не поглядывай, назад не поворачивай.