Со всеми этими премудростями Апракса уже была знакома по Вронску, но понимала, что выставлять слишком умной себя не стоит, только повредит. Хорошо было уже то, что днем ей было почти некогда думать о Романе. Да и он не засиживался дома: что ни день ездил с братом и боярами на охоту, порой и ночевать не возвращался, благо что днем еще держалось совсем летнее тепло, а ночами хоть и холодало, но не до изморози.

Так прошло дней десять или двенадцать, и Апракса почти притерпелась к своему несчастью, как однажды Евланья прибежала к ней среди дня и утащила в горницу.

– Кое-что я вызнала, – с лихорадочным торжеством заявила она. – Не обошлось без ведьмы. Узнала я: когда Роман из Вронска, с тобой обручившись, домой ехал, в лесу пропал, да с братом вместе и не было их три недели! У Иерофея с Рагуилом на глазах пропали, как сквозь землю, и еще с ними было отроков три десятка – все видели.

– Что видели? – Апракса вытаращила глаза.

– Что ничего не видели! Исчезли и Роман, и Всеволод, и три недели ни слуху ни духу. Искали их, всю землю Плечеевскую перерыли – а они однажды, под Ильин день, сами объявились!

– Где же они были?

– Не говорят. Сами, мол, не ведают. И будто бы даже принесли они какие-то рубахи чужие, и хранятся те рубахи у старухи под замком! Лексана мне рассказала, а она знает от Вивеи. Вивея, мол, своими глазами видела.

– И что же это значит? – Апракса ничего не понимала.

Исчезновение? Рубахи? После обручения Роман пропадал на три недели – вот почему они так долго ждали от него вестей!

– Я так смекаю – и Лексана так мыслит, – что какая-то ведьма их с братом в полон взяла и у себя держала. Для того и рубахи на них надела наговоренные. А вышли они от нее уже не те. Видать, Роман от тех чар не избавился, – шептала Евланья. – Оттого и не залюбил тебя, что ведьма его душу ворожбой сковала.

– Постой, на Ильин день? – Апракса нахмурилась. – А Мамышиха у нас когда пропала?

Они подумали, глядя друг на друга.

– На Ильин день, – медленно подтвердила Евланья. – Это же выходит… Ведьма князя с братом отпустила, а няньку нашу взамен взяла?

– Мамышиха-то ей зачем? – Апракса всплеснула руками. – Старуха чай не молодец удалой!

– А затем… чтобы не помешала. Оберегала ведь тебя нянька. А без нее… вон что вышло.

И что еще может выйти, подумали обе, но вслух сказать не решились. Дружно посмотрела с надеждой на Спаса в углу и перекрестились.

– И тот заяц бесовский… – заикнулась Апракса. – Прочее все… Она нашей свадьбе мешала… ведьма. Неужели себе его хочет?

От ужаса она закрыла рот рукой. Мерещилась ведьма, страшная, как Баба-Яга из сказок, нацелившаяся на Романа, – красивого, умного, доброго, смелого… Принадлежащего ей, Апраксе.

– Где ж найти эту ведьму? Покуда не сгубила его… и меня?

Евланья помолчала.

– Я уж спрашивала Лексану – искали, мол, кто виновен? Она мне наплела вздора какого-то – мол, купила на торгу телушку, не телушка, а царевна, а потом она пропала и бычка хорошего увела, искал их сам Ратимир, удалец этот, да нашел в лесу кости голые.

– Да что мне до тех костей? – Апракса начала терять терпение.

– А вот видать, что есть тут сильная ведьма. От нее все беды.

– Что же делать?

– Я вот подумала… – Евланья запнулась. – Клин клином, говорят, вышибают. Ворожить-то оно грех, и мне не тому бы тебя учить полагалось, крестницу, но коли на нас наворожили, отчего бы и не нам…

– Ты хочешь его отворожить? – Апракса испугалась.

Она знала, что ворожба – дело трудное и опасное, требует большого умения. И греховное к тому же. Но тут же ощутила прилив смелости. Не смириться же с тем, что муж всю жизнь будет ее чуждаться? Если он не станет жить с ней как положено, у нее и дети не родятся, и зачем тогда это все? Бывали пары святых – отец Ивлой рассказывал, – что жили как брат и сестра, будучи женаты, так неужели Роман задумал их подвиги повторить? Мог бы у нее спросить – готова ли она?

– Была бы у нас Мамышиха… – с сожалением пробормотала Апракса. – Научила бы…

– Ведьма, видать, его к себе приворожила, оттого он и тебя любить не может. А мы бы его назад к жене венчанной приворожили. Это не грех.

– Но как же мы без Мамышихи?

– У меня, знаешь, тоже нянька была, – заметила с колебанием Евланья. – Старая старуха, Текусея звали. Она померла, как меня только сговорили за Полюта идти. Хилая была уж совсем, а «сильных слов» знала много. Она и сказала мне: мол, коли будешь худо с мужем жить, не залюбит, я тебе слово дам, оно поможет. Мне не пригодилось, слава богу, хотя Полютка так еще чудил, бывало. Но коли у нас настоящая беда – надо испробовать.

– И что это за слово? – с трепетом спросила Апракса.

– Плохо помню, – вздохнула Евланья. – Лет-то прошло… двадцать или больше. Припомню получше, тогда скажу.

***

Остаток вечера Апракса с Евланьей полушепотом толковали о ворожбе. Дело это хоть и греховное, но обыкновенное: в каждой веси есть бабка-шептунья, к которой бегают с разными хворями, во всяком посаде сидит свой дед Фларь. Даже Вариса постепенно присоединилась и стала вспоминать, как заговаривают такие беды вронские бабенки.

– Надо взять ветку березовую, под порог положить, где тот человек пройдет, а потом, как он через нее шагнет, убрать и спрятать в тайное место. И нашептать: мол, как сия ветка сохнет и вянет, так бы раб божий сохнул по рабе божьей такой-то… Хочешь, госпожа, ветку я тебе принесу.

– Да как я ее подложу, где он пойдет? Челядь сразу заметит и уберет.

– Платок надо взять или ширинку, – припомнила Евланья, – какой мужик утирался, в бане на печку положить и нашептать: как сия ширинка сохнет, так бы и раб божий такой-то сох по рабе божьей…

– Будут баню прибирать – увидят и догадаются. – Апракса покачала головой. – Принесут мне: вот, госпожа, забыла! А еще того хуже не мне принесут, а бабке Феофании. Уж она-то сразу смекнет, грымза старая, к чему дело. Тогда уж все за верное будут знать, что я та ведьма и есть. Надо такое что-то, чтобы следов не осталось.

– Кусок хлеба нашептать и ему подать. Как сядет обедать…

– Он один не ест, с дружиной садится. – На это Варисе возразила Евланья. – Нашепчешь, а потом в госпожу нашу старикан Мякоша влюбится…

Все три фыркнули от невеселого смеха.

– Самое верное – на дым кричать, – сказала Евланья. – Это, мне Текусея говорила, всегда помогает.

– Как это – на дым?

– Да просто. Как станешь топить, – Евланья кивнула на печь, – да и говори в устье: дым-дымок, ветер-ветерок… Приказываю тебе… Говорю и приказываю… Подзабыла, но как-то там… – Она запнулась и добавила еще тише: – Про огненного змия. Чтоб его на помощь позвать.

– О! – Апракса вытаращила глаза, вообразив столь грозного помощника. – Ну это уж… слишком страшно!

– Зато действенно. У нас и дело не простое. Подзабыла я, да я припомню.

– И печь еще не топят. Если затопим, подумают что… До Покрова надобно ждать.

– Обождем. А я покуда припомню, как там было…

Апракса не возразила: вернуть любовь Романа она была готова любой ценой. До Покрова оставалось всего несколько дней, но она надеялась, что удастся обойтись без ворожбы. Искать помощи надлежит у бога – Апракса помнила об этом и всякий день ходила в храм. И не одна, а вместе с Романом, – только это молодые супруги и делали вместе, и поход к обедне заодно с мужем стал для Апраксы главным событием каждого дня. По дороге через площадь и обратно они немного разговаривали о малозначащих вещах, и старушки крестили их с умиленными лицами, радуясь благочестию молодого князя и его супруги. Однако Апракса не могла не замечать других взглядов – не умиленных, а опасливых. Даже в храме плечеевские женщины, кроме одной Лексаны, старались не подходить к ней близко.

– Почему ваши боярыни чуждаются меня? – однажды спросила Апракса у Романа, когда они спустились по ступеням собора и тронулись назад к княжьему двору. – Чем я их обидела? Или мало даров на свадьбе раздали?