Тут и Евланья призадумалась. Такая робость понятна, если совсем юного отрока обвенчают. Но Роман – не отрок, мужчина зрелый, в его лета пятерых детей имеют. И не на постылой силком женили – сам захотел, сам Апраксу выбрал.

– Уж нет ли у него зазнобы какой? – рассуждала боярыня, понимавшая, отчего иные мужья забывают жен. – Может, в отроках слюбился с кем, да пришлось жениться, чтобы под куколь не пойти, а теперь, может, на прежнюю дорожку пустился? Я поразведаю.

Может быть, и так. Мысль о сопернице даже подбодрила Апраксу: это было объяснение, а если знаешь, где корень беды, то и найдешь, как бороться. Варису Евланья отрядила поболтать с челядинками, а сама отправилась к боярыне Лексане. Вивее она не доверяла, видя в ней подголосок Феофании, но Лексана ей нравилась своей прямотой и здравым смыслом. Но ничего полезного не выяснилось. Даже и челядь подтвердила: Всеволод еще может на Святки пошалить, на веселые посиделки завалиться и под утро домой прийти весь растрепанный, на Ивана Купалу с девками побегать, но Роман не такой. Ни в челяди, ни в посаде у него никаких полюбовниц неизвестно. К свадьбе для него и для молодой княгини приготовили отдельные покои: пойдут дети, вечно будут суетиться няньки, мамки и горничные девки, кудахтать боярыни, у жены князю будет не отдохнуть. У себя в новой горнице он и проводил эти ночи. Вроде как один, не считая отрока для услуг. Чтобы к нему какая девка лазила, никто не видел. Тут и Евланья развела руками. Да неужто князь молодой того… к супружескому делу вовсе неспособен? Такой-то удалый!

– Как подменили его! – вырвалось у Апраксы, когда они с Евланьей тайком обсуждали эти напрасные разыскания. – Во Вронске он по-иному на меня смотрел – ласково. Я потому и пошла за него, что думала: будет у нас любовь, и нам, и нашим землям на радость. А теперь глаза отводит. Неужто разлюбил так скоро! Когда успел, за что? Я же ни слова ему поперек не сказала!

– Спросила бы ты у него самого, – с сомнением посоветовала Евланья.

– Как спросишь, коли он со мной наедине никогда не остается? В столовой палате не заговоришь о таком, там бояре, отроки, гости всякие. Феофания-старуха на меня зыркает, будто ждет, где оступлюсь. В церкви и подавно.

– Может, тебе бы… самой к нему в горницу пойти? Ну, где ночует он? Вечером, как все улягутся. Пойди. Не выгонит же он жену венчанную!

– Ох,, нет! – Апракса прижала руки к щекам, заранее стыдясь. – Чтобы я тайком к нему пробиралась, мимо отроков… будто… полюбовница! Это он должен ко мне приходить! И так весь терем, поди, знает, а так еще и увидят…

Евланья только головой покачала, поджимая губы. И впрямь, мало чести молодой княгине на второй неделе после свадьбы гоняться за собственным супругом, чтобы как-нибудь пролезть к нему в постель. Сором какой для них обоих…

– Была бы с нами тут Мамышиха, – заикнулась Евланья. – Та помогла бы…

Они посмотрели друг на друга и вспомнили ту ночь, когда несчастную няньку унес бес в образе лютого зверя.

– Чем же она помогла бы?

– Ну… погадала бы. Кто на нас беду навел да как ее избыть. Я сама-то мало что могу, не обучалась я тайному делу…

– Не довело ее до добра тайное дело.

– И то верно. Ты молись, авось Богоматерь поможет. Я подумаю пока…

Апракса молилась – и дома, и в соборе, и у Пятницы на Дровяном торгу. Вспоминала, чему учил отец Ивлой: любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла… Все покрывает всему верит, всего надеется, все переносит. Она вышла за Романа, чтобы его любить. Во Вронске казалось, что это будет так легко – любить этого витязя, красивого, как святой Борис. Она разглядела его красоту, доблесть, самоотверженность и благородство, когда он лежал во тьме поруба жалким раненым пленником. Считала себя прозорливой и добродетельной. Не знала, что это не испытание, а так – потешки. Теперь нашлось, чего терпеть, но любовь никуда не делась. Апракса только и хотела, чтобы Роман позволил ей любить его, как положено жене, стать с ним единой плотью и единым духом. Жить ради него. Иначе куда же ей приложить свою любовь, ведь ради нее она сюда и приехала! Она все ему простила бы, все снесла бы, только не эту отстраненность.

Слухи о тайных неладах князя с молодой женой расползались по городу. Апракса видела, что на нее косятся с любопытством и подозрением. Собой-то молодая не хуже других – какой же у нее тайный изъян обнаружился, что муж с самой свадьбы ее сторонится? Челядь, прежде чем выполнить ее распоряжения, перепроверяла их у старухи Феофании. Молодые боярыни и боярские дочки кланялись Апраксе, но в глазах их было замешанное на испуге отчуждение: так смотрят на человека, от которого боятся заразиться неудачей. Но она не может допустить, чтобы на нее так смотрели! Она – княгиня, будущая мать всей земли Плечеевской! Когда Феофания наконец уберется в свой монастырь, она останется здесь единственной хозяйкой… Может, тогда Роман перестанет глядеть бабке в рот и обратится сердцем к жене?

Но недоверие Апраксу окружало тайное: Роман был с ней ровен и почтителен, вежливо приветствовал в палате, ходил вместе с женой в церковь. На внешний взгляд, между ними все было ладно, – если не знать, что со снятия венцов князь ни разу не ночевал с Апраксой и вечером уходил в собственную горницу. Об этом уже знали все, хоть никто не знал о причине. Всеволод спрашивал брата не раз, но тот только головой качал: не допытывайся, ради бога, – и по лицу его пробегала тень ужаса. При мысли о том, чтобы пойти и лечь в постель с Апраксой, Роман испытывал такое отвращение, что едва сдерживал тошноту. Иерофей, пытавшийся с ним поговорить по-отечески, тоже ничего не добился: князь не хотел и упоминать о жене.

Ранним утром Апракса спускалась в столовую палату, еще пустую, и поджидала, пока Феофания выйдет из своей горницы. Старуха просыпалась еще раньше, в темноте, и стоило Апраксе прийти чуть позже, сурово ей выговаривала: мол, у меня времени осталось мало, не могу его терять, всяких лежебок ожидаючи. Апракса только кротко говорила: «Прости, матушка», хотя виноватой себя не чувствовала.

В палате обеих княгинь, молодой и старой, дожидался ключник Игнат с подключниками. Апракса бросала на них сочувственные взгляды: чтобы успеть сюда раньше Феофании, которая норовила успеть раньше Апраксы, они вставали со вторыми петухами и зевали в рукава. Начинались указания: что готовить на завтрак, обед и ужин, что – князю и боярам, что отрокам, что челяди. В скоромные дни – щи с мясом и сметаной, каша с ветчиной или салом, и вареное мясо к обеду для князя и бояр, а челядь, что носит на стол, подъедает остатки. В постные дни – гороховая каша, печеная репа, рыба сушеная, щи с грибами. По воскресеньям пироги с разными начинками, блины, кисели. Раз в неделю пекли хлеб.

Игнат давал отчет, все ли нужные припасы есть; если чего не хватало, Феофания посылала в село или на торг, а если на торг, выделяла куны, о которых Игнат после вылазки давал ей особый отчет. Потом они обходили хозяйство и погреба, проверяли, не портится ли чего из припасов, нет ли плесени на квашеной капусте, на вяленом мясе, солонине, хороша ли рыба копченая и соленая. Заодно Феофания осматривала и челядь: чтобы люди были здоровы и опрятны. Грязи и рваного платья не терпела. Готовые кушанья в поварне осматривала и пробовала сама, потом разрешала выносить. Следила за посудой, самую дорогую – поливную и серебряную – для каждого случая выдавала особо, потом принимала по счету, чтобы не было какого урону. После обеда следила, как собирают остатки, сама указывала, кому отдать недоеденное князем и боярами. Следила, чтобы нетронутые блюда уносили на ледник. Проверяла, хорошо ли бабы моют посуду, чтобы при том не ссорились и не бранились. Котлы, сковороды, блюда, корыта, миски, чаши, ковши и корцы, кувшины и кринки должны быть вымыты сразу, как отпала нужда, и всегда готовы к делу.

– Да следи, чтобы, как понесут на стол квас, или пиво, или взвар, чтобы посуда была чиста и дно подтерто! – наставляла Феофания Апраксу таким же строгим голосом, каким перед этим бранила челядина, если не вовремя вытер нос. – Чтоб на скатерти не наследили.