Рано утром, едва светало, Апраксу разбудил осторожный стук в дверь. Она не отозвалась, усталая и ко всему равнодушная. В дверь еще поскреблись, потом в горницу осторожно просунулась Вариса – челядинка, привезенная из Вронска в числе прочего приданого. Оглядевшись и не найдя господина князя ни в постели, ни в горнице, она проникла внутрь, на цыпочках прокралась к лежанке и позвала:

– Госпожа! Подниматься тебе надобно. Меня Лиска разбудила, девка старой княгини, а ее сама старая княгиня послала тебя будить. Спускайся, она тебя поведет хозяйство смотреть.

Апракса встала, с безразличием позволила себя одеть и причесать, покрыть уложенные вокруг головы косы повоем и убрусом. Феофания ждала ее на высоком внешнем крыльце.

– Здравствуй, матушка Феофания! – Апракса поклонилась, слегка ежась от рассветной прохлады. – Изволила меня позвать?

Совсем недавно, после возвращения от венца, она по обычаю просила позволения называть матушкой ту, которую называл матушкой ее муж.

Этим утром, наедине с чужой морщинистой старухой, хмуро взиравшей на нее из-под низко надвинутого повоя, Апракса с печалью осознала: праздники кончились, началась жизнь. Заботы по чужому дому, вдали от родных. Ее новая жизнь. Но где же любовь мужа молодого – та, что должна была сделать эту жизнь лучше прежней?

– Да уж изволила! – Феофания покачала головой, будто отмечая какой-то недосмотр, но не свой, а Апраксы. – Потехе – краткий час, а делу – долгое время. Отгуляли свадьбу, пора за работу приниматься. Я теперь здесь надолго не задержусь, меня уже в обители ждут, келлию готовят. На перине разлеживаться некогда, здесь тебе не у батюшки, где матушка за всем следила и вам готовое подносила. Примечай, что и как, скоро будешь сама управляться, весь дом кормить и приглядывать.

Апракса и во Вронске не имела привычки разлеживаться на перинах – такого упрека скорее заслуживала Мария. Та на ее месте сейчас сочла бы себя оскорбленной недружелюбным тоном и хмурым взглядом бледной, осунувшейся старухи, из которой долгое празднование выжало остатки сил, но Апракса смолчала и даже в душе не возмутилась. Ее томила забота куда худшая. Спустившись вслед за старой княгиней из верхних сеней во двор, украдкой бросала взгляды на ее лицо, пытаясь угадать: она знает? Знает, что внук, то есть Роман, не ночевал с молодой женой? Чутье говорило: да, знает. Но не скажет ничего. А ей бы и стоило внуку указать: женился, так живи с женой, не прячься невесть где. Но нет. Ради помощи Апраксе старуха вмешиваться не станет. Та лишь сейчас заговорила с ней так неласково, но Апракса с первой их встречи в доме Вивеи чувствовала, что Феофания – не друг ей.

Феофания повела ее на скотный двор, в погреба. Хозяйка должна знать, сколько у нее дойных коров, сколько телок, сколько коз, лошадей, кур-несушек. В Плечееве держали лишь небольшую часть скота, которая обеспечивала дом молоком и яйцами, основная часть содержалась в селе, откуда присылали мясные туши к столу, и туда Феофания ездила не менее раза в неделю. Хозяйка должна сама каждый день проверять, здорова ли скотина, сколько дает молока, а если что не так, какая корова загрустит – послать за Сенчей-знахарем на Дровяную улицу. Сенча – не то, что разные там волхвы, – говоря это, Феофания строго взглянула на Апраксу, – скотину лечит словом божьим, а чтобы какой бес не прицепился, всякую неделю ходит на исповедь к отцу Кириллию, к Николе на Дровах…

Мужа Апракса увидела в столовой палате, куда подавали завтрак ему и ближней дружине. Кроме Романа с братом, пришли Иерофей, Ратимир, другие ближние бояре, кому хотелось посмотреть, как начнется повседневная жизнь с новой княгиней. Апракса подавала на стол, что-то указывала челяди – там, где Феофания позволила ей указывать. Старалась держаться приветливо и ровно. Роман лишь кивнул в ответ на ее поклон, за угощение вежливо благодарил, но поймать его взгляд ей не удавалось.

На день Апраксе хватило забот. Всей семьей с ближниками сходили в собор к обедне; Роман шел туда рука об руку с женой, стоял с ней рядом, даже чуть улыбнулся, поглядывая нее, – видно, вспомнил их встречи во вронском храме. У Апраксы вновь появилась надежда. Может, это какая-то случайность, он слишком устал… Даже потянуло спросить, где он был прошлой ночью и придет ли нынешней. Но кругом были люди, и Апракса не могла позволить им догадаться об их неладах.

Вот отужинали, Феофания попрощалась на ночь и благословила внука с женой. Старуха ушла к себе, за нею сразу и Апраксе пришлось уйти. Роман еще сидел в нижней палате с братом, Ратимиром, Иерофеем, Рагуилом, Данилкой, Лобырем, Дорожаем и прочими, которых Апракса только начала понемногу различать по лицам и именам. Но бояре же понимают, что через неделю после свадьбы их господину не с ними стоит время проводить?

Наверху Вариса раздела ее, расчесала и переплела косы. Красивая княжеская постель внушала Апраксе отвращение, как сырая могила. Но приходилось держаться обыкновенно: она позволила Варисе уложить себя и укрыть. Вздрогнула от прохладного прикосновения гладких настилальников – словно лист, на земле полежавший.

– Свечу оставить или потушить?

– Оставь.

Челядинка вышла, Апракса осталась одна, наедине с печальным Спасом в углу и бронзовой крылатой львицей на столе, что держала на спине горящую свечу. Глядя на огонек, Апракса прислушивалась к звукам в тереме, надеясь уловить знакомые шаги. Но веки слипались, будто давила на них внешняя сила, сознание заволакивала мгла, тело сковала вязкая дрема и потащила, повлекла куда-то под уклон…

И зашелестела над головой береза, зашуршали травы. «Ладушка моя ненаглядная! – зазвучал дышащий холодом знакомый и уже постылый голос. – У тебя в изголовье колечко мое. Надень его. Три сотни лет жду тебя, истомился, мочи нет. Приходи, давно постлана тебе постель земельки пуховой, под кровлей травы шелковой. Будем век лежать здесь с тобою, а береза белая нам песни сладкие петь…»

Наутро Апракса проснулась еще до стука в дверь. Уже без удивления приняла то, что лежит по-прежнему одна, и видно, что никто в горницу не заходил. Ей казалось, она не просыпается, а вытаивает из сна, как потерянное мертвое тело весной – из-под снега и льда. Серый осенний рассвет дышал холодом, в оконце царапался дождь. Так проснулась она, или это и есть ее новый, истинный дом – под землей?

Но постучалась Вариса, вошла, подала умываться, стала ее одевать и заплетать косы. Апракса примечала, как челядинка украдкой озирается. Та спала в передней горнице и не могла не знать, что князь ночью к жене не приходил. Тоже дивится, но спросить не смеет. Не ее дело.

В эти дни собралось в обратный путь свадебное посольство: боярину Мерцало и прочим пора было восвояси. Апракса и жалела, что уходят от нее последние люди из прежней жизни, и радовалась, что меньше свидетелей ее беды. Но боярыня Евланья вдруг объявила, что не поедет.

– Ты, отец, как хочешь, – сказала она своему мужу, Полюту, – а я останусь. Совесть мне не позволит княжну нашу одну бросить, пока не ладится у нее.

– Да что не ладится? – не понимал боярин. – Устроилось же все, отгуляли…

– Отгуляли, а я домой не поеду. Крестницу мою не брошу, больше ей тут, как видно, положиться не на кого. Как буду перед госпожой нашей, княгиней Варварой, отвечать?

В этот вечер Евланья пришла в горницу к Апраксе и отослала Варису: сама-де уложу.

– Ты не кручинься, родная, я тебя не брошу! – Она приобняла Апраксу. – Буду тебе заместо матери, что бы тут ни творилось. Как-нибудь мы беду одолеем.

– Охти мне, матушка…

Апракса хотела просто вздохнуть, но вдруг разрыдалась – впервые за эти дни. Простые слова крестной, выражавшие понимание ее беды, раскрыли ей глаза: беда всамделишная. Евланья знает, да и весь терем, пожалуй. Такое не скроешь.

В ответ на ласковые расспросы Апракса мало что могла поведать. Евланья утешала ее: бывает, что поначалу не ладится, иные молодые жены, напугавшись в первую ночь, долго мужа не подпускают. Но нет, Роман даже не прикасался к ней! Она бы все стерпела, как положено, но нечего ей было напугаться. Это он как будто напугался… даже не пробовал ничего сотворить.