Слухи об огненном змие к тому дню уже широко разошлись по Плечееву – такое зрелище, как пламенное облако в полночь над теремом, ведь не может оставаться незамеченным. Поначалу рассказам не верили; один, двое, трое приходили убедиться своими глазами, есть змий или нет. С каждой ночью людей собиралось больше. К этому времени уже десятки горожан в полночь стояли у княжьего двора и наблюдали, как огненный змий выныривает из темноты на востоке и принимается играть: свивается в кольца и спирали, показывается ручейком, рассыпается искрами, потом облако искр меняет очертания, превращается в цветы и снова рассыпается дождем, прежде чем опасть на кровлю и исчезнуть под испуганно-восхищенный ропот зрителей. Теперь в его посещениях никто не сомневался, оттого и на Апраксу смотрели, как если бы она сама была змиева рода – со страхом и почтением. И каждый уверял, что знал все наперед, что с первого появления Апраксы в Плечееве угадал, что она за женщина.

Но Апракса не замечала этих взглядов. Ей не было дела до толпы, да и всего рода человеческого. Феофания не вышла, спряталась, как жаба под корягу, и она, молодая Романова княгиня, держалась как единственная госпожа, чью честь и власть никто не оспаривает. Даже Роман не поднимал перед ней глаз, и в это утро Апракса впервые ощутила в своих руках признаки той силы, которая могла бы сделать ее в Плечееве второй Феофанией, владычицей и над городом, и над мужем.

При встрече перед крыльцом, в окружении бояр и отроков, Апракса окинула Романа изучающим, холодным взглядом. Будто сравнивала с кем-то. Потом улыбнулась, но не ему, а своим мыслям, и Романа кольнуло неприятное чувство, что в мыслях княгиня молодая ему чести не воздает. Возможно, это и заставило его прислушаться, когда после обедни боярыня Лексана Богуславна решительно к нему приступила.

Роман чувствовал себя как человек, которого злобный зверь теснит в огонь. Страшен был терем Апраксы – где жена-мертвеница миловалась с бесом; страшен был и Плечеев, уже без стеснения требовавший, чтобы он, князь, взялся за эту беду, пока не погибла вся земля Плечеевская. Это же требование он слышал в смутном ропоте голосов, по большей части женских, когда в окружении отроков-бережатых шел через площадь к Борису и Глебу. Но Роман с детства привык к мысли, что он за все в ответе и переложить свои заботы не на кого. Терем Апраксы виделся ему преддверием пекла, но впереди уже мелькали Святки, и ничего не оставалось, кроме как сцепить зубы и шагнуть туда.

– Пойди к ней, Романя! – молил его Всеволод, слышавший, что говорила Лексана. – Не саблей же ее рубить! А если потом оживить не сумеем? И как Святославу вронскому объяснять, почему молодую жену зарубил? Тот сразу полки соберет и войной пойдет, да и весь род рязанский с ним. Хорошее выйдет замирение!

– Свяченой водой…

– Свяченая вода в любой церквушке есть, но что-то я не слышал, чтобы от нее мертвецы оживали. Оживляет не вода, а только воля божия. Святым угодником надо быть, чтобы побрызгал и оживил!

– Что-то Волчий Сват на святого не похож.

– Так он небось и наврал, как воз наклал.

– А если он правду сказал: уж коли змий возле бабы угнездился, то мужу там места нет! – сорвался Роман, сам стыдясь этих опасений, что отдавали трусостью. – Ляжешь с ней – а он явится и задушит. Может, я у нее третий муж, а змий так за ней и таскается! У меня нет брата на том свете, чтобы с огненным мечом стоял!

– Я бы постоял с каким хочешь мечом! Да только где… – Всеволод запнулся. – Я, Романя, еще кое-что выведал. Он, Ваула, утром передал, как уходил: мол, где такой меч взять, чтобы змия рубил, он не знает, а знает сам змий. И пусть, мол, та женка, к кому он летает, у него выведает. Не хочешь у нее оставаться, не надо. Но хоть вели спросить, где погибель змиева. Может, враг наш сам выдаст. Они ведь, бесы, хитры, да не умны. Говорят так…

Темнело, когда Богдалец пришел в покои Апраксы и передал просьбу от князя с ней повидаться. Апракса ответила благосклонно, и Романа ввели в переднюю горницу, ярко освещенную восковыми свечами в серебряных подсвечниках на стенах и на столе под скатертью малинового шелка. Апракса сидела на лавке, уже не в том платье, в каком ходила к обедне, но тоже богатом, брусничном, вышитом золотыми цветами, с длинными золочеными рясками на очелье. В руках с искрящимися перстнями держала шелковый платочек. Глядя ей в лицо, Роман с трудом ее узнавал. Пятна румянца на щеках казались следами от огненных змиевых поцелуев, в глазах горели искры змиева огня. То ли недуг ее изменил, то ли печали, а может, ожидаемое дитя-змиевич, но вместо юной девушки с умным и дружелюбным взглядом перед ним сидела взрослая женщина, а в глазах ее вместо прежнего трепетного уважения светилось презрение и… жалость?

Не диво, что лов у Романа не задался. В ясный день дружина легко добралась до глядеевских угодий, но мысли всех были заняты не столько дичью, сколько вчерашними россказнями Ваулы Волчьего Свата. «Тоже порядочная была дичь!» – ворчал Всеволод, но даже младший князь принял эти россказни близко к сердцу и напрасно изображал безмятежность. Роман только и думал об услышанном. Хитрец Ваула не просто так болтал – он знал, о чем его хотят спросить. И дал ответ. Но как применить его к делу? Если Апракса изначально была мертвой и видимость жизнь в ней поддерживает нечистый, то где взять икону святого или апостола, чтобы сказала ему: «Изыди!» Куда, в какие монастыри везти возлюбленную змия? Об этом можно было посоветоваться с владыкой, но тогда придется выложить всю правду. А что до другого способа…

Сидя напротив Апраксы, скользя взглядом по ее драгоценным ряскам, золотому шитью платья, Роман очень ясно представлял, как берет саблю и рубит эту женщину сверху вниз, чтобы напополам. И как полезут из тела разные гады, в которых обратится нечистый…

– Как здоровье матушки Феофании Ростиславны? – спросила Апракса, и Роман опомнился: напросился в гости, а сидит молчит, как пень. – Что же она к пению не вышла ради праздника?

– Печальные у нас праздники выходят. – Роман бросил на жену беглый взгляд, собираясь с духом. – Хворает наша бабка. А виной тому… огненный змий.

– Вот как? – Апракса широко раскрыла глаза в показном удивлении. – Не старовата ли Феофания Ростиславна для таких гостей? Твоего деда уж лет тридцать на свете нет? Неужели все тоскует? От этого верное средство есть – позвать попа умного, чтобы отчитал. Недели за три, говорят, отчитывают.

Любой бы рассмеялся предположению, что богомольная старуха Феофания зазывает к себе змия любострастными помыслами. Но у Романа душа загорелась: своей хладнокровной насмешкой Апракса оскорбила бабку, а сама, как видно, не боится и не стыдится говорить о своем бесовском любовнике.

– Я другой способ слыхал. – Роман прямо глянул в лицо Апраксе, его глаза вспыхнули, и она почти узнала того Романа, которого полюбила во Вронске. – Взять саблю вострую да разрубить напополам ту женку, которой нечистый дух владеет! Как полезут из нее змеи и гады всякие, в них нечистый дух выйдет.

– Станешь свою бабку рубить? – Апракса двинула углом рта, показывая усмешку.

Несколько мгновений они сверлили друг друга глазами. Роман видел, что она поняла намек, но ничуть не боится. Так живая она или нет?

– Апракса… – Роман зажмурился и потер глаза. Сказать прямо ему уже было легче, чем дальше умалчивать, кружить и таиться. – Весь Плечеев о змие знает. И куда он летает, знает. Ты душу свою губишь и мою честь… Весь дом наш… Хоть ради отца и матери твоих… Изгони ты этого гада летучего. Если ты живая… крещеная душа…

– А ты не верил? – тихо спросила Апракса. – Ты с первой ночи думал, что я мертвая? Боялся, что я тебя съем?

«Добрый молодец, я тебя съем!»

Каждую жилку и мышцу Романа пронзил холод и ощущение собственной хрупкости, будто его тело превратилось в тонкую льдинку. Как понимать эти слова – как признание, что он был прав? Как опровержение? Он жаждал знать это, но не мог заставить себя поднять на нее глаза, будто взгляд приколотили к полу. Ее голос звучал негромко и равнодушно. Так, должно быть, разоблаченная нечисть говорит свое: «А, догадался…» Взгляни он сейчас на нее – вместо человеческого лица увидит череп.