– Ииии-йииих! – вдруг взвизгнуло существо и взвилось в воздух. – Ииии-го-го!

Подпрыгнув на высоту человеческого роста, оно перекувырнулось, к небу взметнулись сильные ноги, и тут Всеволод разглядел: это был серый лесной заяц, но величиной с барана, и ржал он, как лошадь.

Кровь ударила в голову, в глазах вспыхнула тьма, зазвенело в ушах. От растерянности руки Всеволода разжались, и он полетел с седла наземь. Почти вслепую кинулся на четвереньках прочь, не замечая боли ушибов, пока на голову не обрушились копыта собственного коня. Толпа вопила и давила сама себя: одни тянули прочь, другие лезли вперед – посмотреть. Увидев чудовищного зайца, те тоже кидались назад, но толпа не двигалась с места, из давки слышались вопли боли и испуга. Бесов заяц крутился и ржал, ржали испуганные кони, пятясь на толпу, и в этом ржании слышалось:

– Невеста! Невеста моя!

Лошадь, запряженная в телегу, тоже подалась назад, телега наехала на толпу, вопли боярынь были не слышны в общем крике.

– Едрена твоя бабушка! – Боярин Ратимир, в первый миг чуть не сбитый лошадью с ног, повис на узде, бранясь и призывая отроков на помощь. – Держите его, беса!

Опомнившись после первых мгновений растерянности, несколько человек из жениховой дружины кинулись к нему. Данилку Кривоноса и Остреца сбросили их кони, и они подбежали, несколько помятые, Данилка с кровавой ссадиной на щеке, и тоже вцепились в узду. Ратимир бросил лошадь и схватился за саблю на боку.

– Бей его, елова мать!

Конь Всеволода убежал назад, завяз в толпе, где-то там его поймали. Всеволод с трудом поднялся: сильно ушиб ногу, но боли не замечал, только досадовал, что хромает и не может бежать быстро. Он так и остался один впереди потеснившейся толпы, один на один с бесом в заячьем облике. Плеть он потерял, зато при нем осталась сабля.

– Вставай, живо, туды его в дышло! – орал рядом с ним яростный голос. – Дави его, тля!

Обернувшись, Всеволод увидел рядом Ратимира – без шапки и с обнаженной саблей в руке. Эта сабля и свирепое лицо так не шли к нарядному, расшитому кафтану и цветному кушаку, подчеркивали – происходит нечто неимоверное. Оружие в свадебный поезд берут только по старому обычаю, для удальства, даже не думая пускать его в ход; кто бы мог подумать, что пригодится! Но теперь Всеволод радовался, что при нем сабля, как великому божьему дару.

Ратимир первым устремился к зайцу. Без замаха, выбросив вперед руку, попытался достать верхней третью клинка. И даже попал в то место, где заяц только что был – но его там уже не было, он оказался в стороне, и никто не заметил, как он переместился. Зато заяц времени не потерял – зашел сбоку, подпрыгнул и лягнул Ратимира задними лапами.

Он мощного удар крепкий сорокалетний мужчина отлетел, как дитя, и покатился по земле. Хорошо, саблю не выпустил. За эти мгновения Всеволод понял: это не сон, идет настоящая драка, и противник нешуточный. Он успел утвердиться на ногах и саблю держал крепко. Сердце обрывалось, но вскипела в крови мужская готовность выйти на бой; нелепость этого происшествия ужасала и веселила.

– А вот я тебя, елкин пень!

Не раздумывая, что да как, Всеволод воспользовался тем, что оказался у бесовской твари за спиной – нанес широкий удар, норовя располовинить. С обычным живым существом ему бы это удалось – но бесов заяц снова исчез, и Всеволод только загнал сабельный клинок концом в землю. И тут же в грудь как будто бревном ударили – он ощутил, что летит и приземляется спиной в толпу.

– Невеста! Отдай мою невесту! – ржал заяц, кувыркаясь в воздухе.

Толпа тем временем поредела. Народ разбегался – кто назад к Вивеиному двору, кто по улицам. Всеволод встал, пошарил по земле глазами, отыскивая саблю. Ратимир оперся на колено, люди поддержали его под локти и помогли подняться. Он шатался, но лицо его выражало такую же свирепую готовность к бою.

– Ох ты, бес кусачий… – пробормотал он, стараясь утвердиться на ногах.

«Да это ж бес!» – с опозданием осознал Всеволод. Не бывает таких зайцев, не разговаривают они и невест не требуют. А вот зайцем бес еще как может обернуться, это всем известно. Но чтобы таким огромным…

Сабля… Она чуть в стороне, на полпути между ним и бесом.

– Рат… Ратьша! – хрипло крикнул он. – Давай ты с той стороны, а я…

– Отца Кондрата зовите! – кричали в толпе. – Отца Евлампия!

– Владыку Василия, иначе не совладать!

Но быстрее епископа Василия подоспела другая помощь.

– Князь, назад! – рявкнул без всякой почтительности другой знакомый голос. – Назад! Прочь от него!

Свистнула стрела, и тут же Всеволод увидел, что от княжьего двора через поредевшую толпу прорываются бегом пять-шесть гридей с луками в руках. Кое-кто выстрелили на ходу. Заяц заржал еще пуще, так что уши заложило. На глаза Всеволоду попался десятский Лобырь, тоже с луком; злобно оскалившись, тот выстрелил почти не целясь.

– Бей его, елова матерь! – орал Ратимир, обрадованный поддержкой.

На беса обрушились разом несколько стрел; он скакал туда-сюда, кувыркался, уходя от них и резко взвизгивая, и непонятно было, задело ли его хоть раз.

– Еж тебя за ногу, куда! – заорал вдруг Лобырь, опуская лук.

Поле битвы пополнилось еще одним бойцом. Молодой соборный дьякон, отец Арефа, мчался прямо на зайца, держа в одной руке серебряную кандию[106], а в другой – кропило белого конского волоса.

– Да воскреснет… Бог… и расточатся… врази Его… – выкрикивал отец Арефа, с размаху запуская в зайца струю брызг с кропила. – И да бежат… от лица Его… ненавидящии его!

– Уберите попа! – орал Лобырь, не очень понимая, что делает этот безумец, и видя в нем только помеху для стрельбы. – Еж твою в пень, да уйди же ты, застрелим!

Но отец Арефа его не слышал. Окропленный заяц присел и обратил к нему изумленную морду; пользуясь этим, отважный дьякон подскочил шагов на пять и прицельно запустил в него струю свяченой воды с кропила.

– Яко исчезает дым, да исчезнут!

Струя с нового кропила попала прямо на серую морду с вытаращенными желтыми глазами; бес издал дикий вопль, перекувырнулся в воздухе… и исчез.

– Яко тает воск от лица огня… – задыхаясь, напутствовал его отец Арефа. – Тако да погибнут беси от лица любящих Бога…

И вдруг полетел прочь спиной вперед – из воздуха пришелся удар невидимой лапы. Кандия вырвалась и со звоном покатилась по земле, но кропила отец Арефа не выпустил и снова хлестнул им воздух. Донесся удаляющийся вопль, и все стихло.

– И знаменующихся крестным знамением… – прохрипел отец Арефа, лежа на земле и бессмысленно таращась в пространство.

Наступившая внезапно тишина оглушала. Схватка с бесом так захватила всех присутствующих, что в ее прекращение, в исчезновение врага не верилось. Наконец Всеволод огляделся, встретился со злобным, недоумевающим взглядом Ратимира. Тот, еще с саблей в руке, озирался, выискивая врага. Отец Арефа молился чуть слышно, лежа на земле, – его оглушило падением.

Дрожащей рукой Всеволод перекрестился, убрал волосы со вспотевшего лба.

– А дьякон-то поумнее нас с тобой, дядька, оказался, – прохрипел он, давясь трудно выходящим смехом. – Мы-то, недоумки, с саблей на беса полезли, он нам и напинал копытом. А дьякон-то – с водой свяченой…

– Меня владыка послал, – пробормотал отец Арефа. Лобырь отдал кому-то лук, подошел и поднял его на ноги. – Беги, говорит, Арефушка, мне не поспеть…

Всеволод смерил его взглядом. Худой и остроносый, отнюдь не богатырь с виду, молодой дьякон явил былинную отвагу, выйдя против беса с кропилом, но это оружие оказалось действеннее, чем сабли и стрелы.

– Пффф… Слава, Господи, кресту твоему честному! – Всеволод поерошил себе волосы, пытаясь опомниться, потом оглянулся, отыскивая глазами брата. – Роман! Где ты!

Телега с невестой обнаружилась у самых Вивеиных ворот – когда толпа оттянулась, лошадь продолжала пятиться, несмотря на усилия ее удержать, и только там уперлась в тын. Возле нее стоял Роман; с венцом на голове и тоже с саблей в руке, он являл зрелище нелепое и пугающее. Пока бес крутился и ржал, он не решался отойти от невесты, чтобы защитить ее, если бес прорвется через дружину. Другой рукой Роман придерживал лошадь. Невеста все также сидела в телеге под своим покрывалом; видно было, что она закрывает лицо руками и слегка клонится вперед, словно в такт беззвучной молитве.