На дальнем конце пустыря уже гомонили парни, играл пастуший рожок. На таких сборищах многие присматривали себе невест и женихов из других деревень, и Елесе нужно было показаться, принарядившись для такого случая. Сама она себя красавицей не считала, но праздничные понева с шушкой, цветные ленты в длинной темно-русой косе, красное шелковое очелье, расшитое медными узорными дробницами, придавали ей основательный, внушительный вид. Не то чтобы Елеса не нравилась парням – мягкий курносый нос, высокий лоб, большие глаза придавали ей немалое очарование, – но под ее пристальным взглядом они как-то робели. Девок ее присутствие тоже несколько смущало, но они всякий раз чувствовали себя польщенными, если она являлась на посиделки или участвовала в играх и хороводах. Агнея не сильно надеялась, что найдется смельчак, желающий водиться со знахарской дочкой, но пока Елеса оставалась молодой девушкой, ей надлежало быть со всеми. У девок свое, особое счастье-доля, и хранят его совместно.

У баб всегда найдется, о чем посудачить, но в это раз они тайком, озираясь, толковали: как чудно вел себя на литургии отец Ираклид! Вид имел встревоженный, если не напуганный, забывал слова службы, озирался, будто ждал нападения – это в своей же собственной церкви! Выходя, вдруг вскрикнул и отшатнулся, потом замахнулся на кого-то, будто на него бросился пес – а пса никакого нет. Кто мог его так напугать? Обычно в таких делах грешат на знахаря, но Ермолай в то время еще не пришел с бычком со своей заимки, да и вовсе не показывался в селе с тех пор, как дожали последнюю полосу и заплетали «Велесову бороду». Тут было что-то другое.

Пришел староста братчины, дядя Радила, готовясь резать и разделывать бычка. Кузнец Максим точил ему нож в окружении мужиков, наблюдавших за этим важным делом. В бычке, выкормленном всем миром, тоже заключалась общая счастливая доля, и приготовить ее к новой раздаче нужно было по самому верному порядку, самыми честными руками.

К котлам подошла матушка Мирофа: она всегда наблюдала за разделкой бычка и варкой мяса, зная, что ей предназначен самый большой и хороший кусок. Сегодня и она была какая-то странная, обеспокоенная и смущенная.

Как ходили девки

До зелена бора!

– доносился из кучки парней веселый голос пастуха Ильяшки: сегодня, когда никто не работал, в играх и песнях он был первый.

Как искали девки

Черного медведя!

Дальше описывалась встреча и кто кому чего показал; повесть эта прерывалась хохотом парней, и мужики возле Радилы тоже ухмылялись в бороды. Мирофа бросила взгляд в сторону парней, покраснела и отвернулась. Бабы переглянулись и с любопытством на нее уставились.

– Ишь, охальники! – сердобольно воскликнула баба Танья. – Хоть бы в праздник языки-то укоротили!

– Как батюшка-то наш нынче? – спросила баба Лукерья, шустрая, морщинистая старуха, ехидно щуря глаза. – Здоров ли? А то мы глядим, не захворал ли часом?

– Нет, слава богу, – ответил Мирофа каким-то странным голосом, то хриплым, то слишком высоким, и прочистила горло. – Все хоро…

Она словно поперхнулась и издала странный звук, похожий на куриный клекот. Закрыла себе рот рукой, нарочито закашлялась и торопливо пошла прочь. Бабы еще раз переглянулись, изумленно вытаращили глаза: что это случилось, если Мирофа убежала от бычка?

– Ох, что-то у них неладно в дому! – Лукерья покачала головой. Она была из тех деревенских проныр, кто всегда все знает, даже то, чего знать никто не может. – Может, батюшка того…

– Да ну тебя! – Улита, пышная важная баба, махнула на нее рукой. – Не наше дело.

– А я видела, – зашептала Нушка Квашня, – видела, как матушка Миропушка давеча из лесу шла.

– Как шла? – Бабы сдвинулись ближе. – Почто она туда ходила?

– По грибочки ходила, с лукошечком была, да что там в лукошечке, я не разглядела, она папорти листом прикрыла. А сама шла… – Квашня запнулась, – ну, ровно из бани. Румяная, глаза блестят, волосы из-под платочка висят, и ухмылочка такая бродит… Я уж думаю, никак ей бражки поднесли.

– Да что ты бредишь, Нушка? – усомнилась Улита. – Кто ж ей в лесу поднесет – медведь, что ли?

– Она точно по грибы ходила! – поддержала Агнея. – Моя девка шла к отцу на заимку, встретила ее. До бору вместе шли, а куда она дальше – неведомо.

– Не к твоему ли на заимку?

– Чего ей там делать? Она сроду там не была, и дороги бы не сыскала. Сказала бы девке моей, была бы нужда.

– А то может, для батюшки, корешок какой… попользовать.

Бабы захихикали.

– Вот он уж попользованный! – сурово сказала Улита. – От ничего шарахается! Будто изурочил кто.

Все дружно посмотрели на Агнею.

– Христом-богом клянусь! – Та живо перекрестилась на церковные крест и на крыльцо притвора, откуда сыпало веселым гулом. – И на ум мне не всходило! Еще чего – батюшку урочить, отца родного! Может, ему сон худой привиделся.

С отцом Ираклидом и впрямь творилось неладное. Когда Мирофа вчера пришла из лесу, ее вид сразу показался ему странным. И не чтобы долго ходила – бывало и дольше, если грибы есть. Принесла горсточку, а устала, будто целый воз набрала.

– Где это тебя, матушка, бог носил? – удивленно спросил поп.

– Где всегда грибы берем, – с непонятным смущением ответила Мирофа. – В Головановом бору, потом в Горелом осиннике…

– Что-то ты на себя не похожа.

– Так ты подумай, что случилось! – Мирофа оживилась, ухватив какую-то мысль. – Иду я по бору, вдруг гляжу – медведь! Ахти мне, батюшки, святые святители! Я – бежать…

– Это напрасно ты! – деловито укорил отец Ираклид. – От медведя надо наземь упасть и мертвым притвориться.

– Надо бы, да уж больно я испугалась. Бегу, и вдруг…

Мирофа замолчала.

– Что?

– Бегу, и…

– Да что? Вижу, что живая ты, да как же ты спаслась?

– Я…

Мирофа вдруг выпучила глаза. Икнула и разразилась клекотом, словно целая стая кур.

– Пресвятая Богородица! – Отец Ираклид отскочил и издали осенил ее крестным знамением. – Ты что, матушка? Рехнулась?

– Я… Ко-ко-ко!

Мирофа зажала себе рот и выбежала во двор. Вернулась, успокоившись, но на мужа поглядывала дикими глазами. Он еще раз попытался ее расспросить, но едва она принималась рассказывать о медведе, как человеческая речь сменялась куриным клекотом. Отец Ираклид, изумленный и смущенный, побрызгал ее святой водой, прочитал два псалма от нечистых чар, и она вроде бы успокоилась. Расспрашивать дальше он не решился, однако не мог избавиться от неприятных подозрений. Медведь! Всякое рассказывают про медведя. Хоть и говорят, что это зверь чистый, божеский, но он же, по своему родству с человеком, может бабу в берлогу уволочь. Волосы вставали дыбом вокруг гуменца у попа Ираклида при одной мысли, что его жена… с медведем… Это было так дико, что он только крестился и гнал эти бредни прочь.

– Напугал он тебя, что ты ума лишилась?

– Напуга… ко-ко-ко! Не спрашивай ты меня, батюшка! – Мирофа разразилась слезами. – Видишь, беда! Как вспомню, так вон что! Лучше уж молчать!

– Боже, за что отринул еси и посрамил еси нас! – Отец Ираклид забегал по избе. – А завтра праздник престольный! Братчина Успенская! Мне служить, народу съедется, и нашего прихода, и Богородицы Муромской, а тут ты кликотной болезнью захворала! Отдал еси нас поношение соседом нашим, подражнение и поругание сущим окрест нас![80] Ты уж молчи, ради Христа! Не закукуй при всем народе, а то будешь безобразия да соблазн чинить!

– Да когда же я безобразия… Буду, буду молчать! Только и ты меня не спрашивай!

– Это потому что ты молишься мало!

– Да будто мало…

– А и то – думаешь о всяком вздоре, о сплетнях, о горшках своих.

– Я – баба глупая, – всхлипывая, каялась Мирофа, точно зная, за что ей такое наказанье, – ты бы лучше сам за меня помолился, у тебя-то лучше дойдет…