Варя-младшая была ближе всех к выходу; с визгом она вылетела, оставив дверь открытой. Зверь устремился за ней, провожаемый визгом остальных сестер. Чувствуя за собой погоню, Варя выскочила на высокое крыльцо, пролетела вниз по лестнице, чудом не свернула себе шею, и тут же прямо за ней в дверь выпрыгнул зверь. Варя потом клялась, что он перепрыгнул через нее, даже хвостом по лицу задел. Она никуда больше не успевала деться, но зверь, не глядя на нее, прянул вниз по лестнице на двор и исчез.
Терем наполнился криками, хозяева и челядь не понимали, отчего переполох, но в воздухе висело ощущение чего-то ужасного. Кто-то внизу голосил «Пожар!», сбивая всех с толку. На крики дочерей прибежали родители; в горнице их встретили бессвязные вопли: «Варьку волк съел!» В одних сорочках князь с княгиней побежали на крыльцо и обнаружили Варю: живая и здоровая, она сидела на середине лестницы и рыдала от ужаса.
Сбежалась челядь с факелами, князь увел жену и дочь в горницы. Обыскали терем и двор, не нашли ни волка, ни каких-либо следов. Думали было, что девкам привиделся страшный сон, но не всем же разом! И правда, на крыльце нашли в щели зацепившийся клочок волчьей шерсти. Но как волк мог попасть в княжий терем, в закрытую горницу? Не муха же, чтоб в оконце залететь.
Когда уже рассвело, обнаружилось, что одна жертва все же есть: бесследно исчезла Мамышиха, нянька и служанка княжеских дочерей. Она спала на постельнике, который раскладывала на полу в горнице. Остался постельник, обувь, верхняя одежда, а сама нянька пропала. Пошли слухи, будто приходил бес и унес ее. Баяли, мол, нацелился бес на княжну-невесту, а там как-то нянька ему подвернулась. То ли он по ошибке ее унес, то ли схватил кого сумел. Мамышиху искали в городе и окрест, но с той ночи никто ее не видел.
Княгиня Варвара слегла и долго не могла оправиться. Такое происшествие, загадочное и ужасное, ни в какое время не примешь за доброе предзнаменование, а когда в доме обрученная невеста – и подавно. Но зачем бесу понадобилась Мамышиха? По Вронску пошли слухи, что, мол, баба-то колдовала тайком, с бесами зналась, недаром же она из лесной чуди. Уж не хотела ли испортить невесту, не сама ли призвала того беса? Княжеские дочери в темноте видели мало, с перепугу запомнили еще меньше, и через несколько дней уже почти уверенно рассказывали, что приходил бес в виде косматого получеловека-полузверя, с волчьей пастью, с рогами и с огромными горящими красным огнем глазами. И как якобы он вонзил когти в Мамышиху и вылетел с нею вместе за оконце, даром что Мамышиха в него не пролезла бы. Ну а бес-то, понятное дело, в любую щелочку проскользнет.
Святослав сильно помрачнел после того случая. Мамышиху ему было не особенно жалко, но явление беса смутило и напугало его, уже озабоченного, пойдет ли Вронску на пользу родство с плечеевскими князьями. Княгиня Варвара, хоть и не смела высказать вслух, явно желала, чтобы Апракса осталась дома. Сама Апракса молчала. После того как сговор был заключен по всем правилам, после благословения епископом отказ от свадьбы могла бы оправдать только смерть невесты, и то ради чести дома Святослав должен был бы предложить другую дочь на замену. Случись сейчас какой раздор, делающий родство невозможным, Апраксе оставалось бы только пойти в монастырь, все равно как вдове. Княгиня Варвара шептала, что уж лучше бы и в монастырь, там безопасно для души и тела. Но Апракса молчаливо держалась данного слова. Вспоминала Романа, мысленно смотрела на него с нежностью и преданностью – уж он-то не может быть виноват в явлении беса. Им придется трудно, но вместе они одолеют и бесов, и людское недоброжелательство. Апракса видела, что несмотря на все сомнения отец не хочет «ломать крест», брать назад слово. В городе болтали, что-де князь разорвет обручение, а если нет, то лучше бы ему так и сделать. Но в княжьем тереме о разрыве сговора речь так и не зашла, и с окончанием жатвы и приближением Рождества Богородицы Святослав начал собирать дочь в дорогу.
В последний вечер перед отъездом семья была молчалива. Святослав посматривал на Апраксу вопросительно, и княгиня Варвара чувствовала: решись дочь сейчас пасть ему в ноги и молить не отсылать ее в Плечеев, он, пожалуй, дрогнет. Но Апракса сидела молча, по виду была спокойна. Мысленно она простилась с домом и видела лишь ту судьбу, что лежит впереди. На том конце дороги ждал ее Роман, он уже казался ей ближе родных. С ним она возродится, станет настоящей женщиной, матерью, княгиней. Они вдвоем сумеют внести любовь туда, где царил раздор, а значит – внести бога. А что предзнаменования дурные, так господь защитит следующих за ним.
В тот последний день на княжий двор зашел отец Ивлой. Обрученную невесту не должны видеть чужие, но старого инока к ней провели, и Апракса очень обрадовалась, что может получить благословение у того, кто учил и наставлял ее с детства. В ее мыслях отец Ивлой был связан с Романом – от него она получала первые вести о лежащем в порубе раненом пленнике, еще не догадываясь, что в нем-то ее судьба.
– Непростую участь тебе бог послал, дочка, – сказал ей отец Ивлой. – Но ты всегда помни: любовь от бога, и всякий любящий рожден от бога и знает бога. Кто не любит, тот не познал бога, потому что бог есть любовь. Бога человеку узреть не дано, но если мы любим друг друга, то бог в нас пребывает. В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх. И коли трудно тебе придется в твоей новой доле, всегда помни: любовь – твоя опора. Пребывающий в любви пребывает в боге, и бог в нем[90].
Отец Ивлой положил свою изувеченную руку на голову Апраксы; она лишь мельком взглянула в его светло-голубые, небесные глаза, чистые и ласковые, и опустила лицо. В этот миг ей стало страшно: бог необъятен, и любовь его необъятна, но и те угрозы, от которых она спасает, почти ей равны. Отец Ивлой пережил многое, о чем не давало забыть его увечье, но любовь его к божьему миру и людям только возрастала. Он говорил с Апраксой так ласково и серьезно, словно предвидел для нее испытания, равные собственным, но не сожалел о ней, а гордился тем, что господь так на нее полагается.
Слушая инока, княгиня Варвара и три другие дочери плакали навзрыд. Апракса крепилась: сам бог смотрел на нее, и нельзя было показать, будто она жалеет или боится его воли. Укрепляла себя мыслями о святых, которые еще девочками пошли на страшные испытания, но не отказались от бога и любви.
В день Семена Летопроводца[91] на ранней заре Апраксу вывели из терема, закутанную в белую шелковую паволоку с головы до ног. Ее сват, боярин Мерцало, у порога взял невесту на руки и понес к телеге. Княгиня с дочерьми, все челядинки княжьего двора провожали ее погребальными воплями и причитаниями. Апракса тоже сделала вид, будто хочет вырваться из рук похитителя, но успокоилась, когда ее посадили в телегу, на мягкие подушки. Федотовна, рыдая, бросила старый башмак вслед выезжающей со двора телеге…
Несмотря на ранний час, множество жителей Вронска высыпало проводить свадебный поезд. Апракса не видела их из-под паволоки, не могла даже взглянуть на родной город, прощаясь с ним, но слышала гул голосов и крики «Сохрани тебя бог!». Была благодарна простым людям: ничья молитва ей не будет лишней. Снова вспомнилось ужасное происшествие с Мамышихой – прошло три недели с той жуткой ночи, но о старой няньке не было никаких вестей. Апракса содрогнулась под паволокой, снова подумав: косматый бес приходил за ней, но схватил Мамышиху. Обознался? Или нянька пыталась защитить ее и сама попала в лапы? Княгиня и ее дочери каждый день молились за Мамышиху, но спокойнее на душе не становилось. Боярыня Евланья, сидевшая с Апраксой в телеге, успокаивающе погладила ее по плечу через паволоку. А Апракса подумала: еще маленькими они спорили с сестрами, кому Мамышиха достанется в приданое. Та их унимала, уверяя, что до их свадеб не доживет. Выходит, она это знала наперед?
