На телеге Апраксу привезли к причалу у Оки и перенесли в лодью: с большим грузом, большому числу людей по воде было добираться легче. Вот отроки взялись за весла, кормчий отдал распоряжения, лодья отошла и тронулась, покачиваясь, по широкому водному полотну, как по скатерти.
Когда затих вдали колокольный звон, Апракса еще какое-то время сидела под паволокой, потом боярыня Евланья позволила ей оттуда выглянуть. Свадебный поезд состоял из двух десятков лодий – дружины боярина Мерцало и боярина Полюта – мужа Евланьи. Мерцало тоже был с женой – Маланьей, да у каждой женщины по две-три служанки. «Прямо как на Царьград собрались!» – хмыкнул боярин Полют.
Вниз по течению Оки плыли несколько дней. Апракса заранее думала, что будет грустить и плакать, но дорога утешила ее. Стояли погожие дни – уже не такие жаркие, как в разгар лета, но по-летнему теплые. Голубую реку, в плавных изгибах текущую по желтым пескам, обрамляла темная зелень зарослей, даже березы еще не пожелтели. Выше по берегам лежали скошенные луга, сжатые, уже заново вспаханные и засеянные озимью нивы. Стада черно-белых, рыжих, бурых коров гуляли по лугам и отдыхали в тени рощи, паслись козы и овцы, мальчишки-пастухи сбегались посмотреть на большие незнакомые лодьи. На высоких мысах порой попадались городцы, где над серыми крышами высился крест на маковке деревянной церкви. На прибрежных гребнях стояли села и деревеньки. В полдень останавливались где-нибудь в пустынном месте, выгружались, разводили костер, варили обед. Вечером на закате ставили шатры для женщин, готовили ужин. Можно было бы поискать ночлега в деревнях и городках, но чем меньше княжескую невесту видит чужих людей, тем лучше. По ночам у реки бывало холодно, но боярыни укрывали Апраксу медвежьей шкурой – и тепло, и от сглаза хорошо. На рассвете она выбиралась наружу, проснувшись раньше всех, пока даже отроки-дозорные дремали у костра и лишь кто-то бдил одним глазом, похожий на филина. Река, дальний лес, луга – все было хрустально-прекрасно в раннем свете утра. Апракса смотрела вдаль, пока не начинала кружиться голова от ощущения, будто она сама, как небо, простирается на всю ширь, сколько видит глаз. И твердила про себя, как молитву:
«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит»[92]. Так сказал ей епископ Арсентий, когда благословлял. Божья любовь – как небо, покрывающее весь белый свет. Впереди ее ждали битвы, а любовь была и оружием ее, и щитом, и крепостью, и наградой. Эта любовь переполняла Апраксу и несла ее, как река, вперед, навстречу судьбе.
В начале последнего перехода к Плечееву Апраксу с утра опять закутали в паволоку и разрешили немного подсматривать через щелочку.
О том, что цель близка, Апракса узнала, расслышав вдали над рекой колокольный звон. Улыбнулась под паволокой: впору подумать, что назад вернулась, а во Вронске как звонили, так и звонят, вызванивая ее обратно. Но нет – этот звон означал, что она на другом конце своего пути, на пороге своей новой жизни, иного мира. Однако увидеть его она пока не могла, и боярыни рассказывали ей, каков Плечеев-град: три части, два защитных вала, взбирающиеся все выше на мыс, а на самой вершине – золотой крест собора протыкает небеса и сверкает так, что глазам больно: там начинается царство святых, туда смотреть нельзя.
Когда причалили, из лодьи невесту опять несли на руках. Встречать пришел женихов сват – боярин Иерофей, его Апракса узнала по голосу. Сваты знакомились, Иерофей подошел поздороваться с Апраксой, но она смогла только кивнуть в ответ – невесте подавать голос не полагается, она сейчас все равно что мертвая.
Апраксу посадили в телегу, повезли, и она ничего не видела, только слышала гул толпы. Евланья рассказывала: проезжаем торжище, потом за вал, через посад, другие ворота – Нижний город, а там и детинец, все вверх на гору. Гул голосов был не тот, что во Вронске – не доброжелательный и сочувствующий, а настороженный, даже тревожный. Крепло чувство, что вот-вот ей предстоит вступить в битву. Неужели плечеевских жителей так тревожит, что она – дочь Святослава вронского, из враждебного рода? Имея оружием любовь, трудно будет убедить их, что она не несет Плечееву зла. Но никаким другим оружием здесь и не поможешь.
Привезли гостей из Вронска на боярский двор в детинце. Апраксу вслепую провели в дом и только в горнице сняли паволоку. Она оглядывалась – вот и ступила в свои будущие владения, и даже кусочек неба за слюдяным оконцем казался каким-то особенным, не таким, как дома. В горнице, кроме Евланьи с Маланьей, обнаружились еще две пожилые женщины: Вивея – хозяйка дома и ее невестка Лексана, Иерофеева жена. У Вивеи Апраксе предстояло прожить оставшиеся дни до свадьбы – уже недолгие. Обе пожирали ее глазами, и это было единственное у них общее. Вивея, низенькая, круглая, румяная, выглядела испуганной, будто к ней в дом медведицу из леса привезли и в горницы водворили. Лексана – рослая, худощавая, смуглая, с живыми молодыми глазами, отличалась решительной повадкой, но сразу понравилась Апраксе как-то больше смирной Вивеи: в Лексане чувствовались сила духа и произрастающая из нее доброжелательность. Тому, что и она смотрела на Апраксу пристально и немного тревожно, дивиться не приходилось: две старые боярыни оценивали свою будущую госпожу, что годилась им во внучки.
– Отдыхай, Святославна, – на прощание сказала ей Лексана. – Завтра или через день княгиня наша, Феофания Ростиславна, к тебе наведается.
Апракса снова кивнула. Куда охотнее она повидала бы Романа, но этого нельзя – она увидит его только после венца, когда с нее снимут паволоку, а до того им ни словом, ни взглядом не обменяться. Встреча с его грозной бабкой виделась ей еще одним предсвадебным испытанием, самым тревожным и трудным.
Феофания явилась на следующий день. По первому взгляду, который она бросила на Апраксу, невеста поняла: они обе видят одна в другой «медведицу лютую». Когда-то давно Мамышиха рассказывала сказку: мол, в одном царстве-государстве был обычай такой, что когда сын жену приводил, невестка убивала свекровь, чтобы стать хозяйкой в доме. Мол, старуха сына женила, больше не родит, уже не нужна. Оттого-то, сказала Мамышиха, и идет между невесткой и свекровью вечная война, что свекровь от невестки погибели ждет. Что ты за страсти рассказываешь, сказала тогда княгиня Варвара, но оно ведь и правда так…
Войдя и отвечая на поклоны, Феофания взглянула на Апраксу с пристальным прищуром. Апракса бросила на нее лишь один взгляд и опустила глаза, но успела разглядеть. Феофания была роста среднего и уже немного согнулась от старости. Располнела и двигалась неуклюже. Морщинистое лицо не сохранило никакой красоты, зато выражает привычную властность. В очертаниях лба, в изломленных седых бровях Апракса сразу увидела общее с Романом, но это сходство не смягчило ее сердца к старухе, а сильнее напугало, как признак оборотничества. Сердце сжалось: в одном доме с такой бабкой, привыкшей к единовластию, жизнь молодой женщины может стать сплошным мученьем. Про таких говорят «поедом ест». Если только муж не заступится, если люди не скажут, что старухе-то пора в монастырь. К чему ей сидеть в доме, где появилась новая, молодая хозяйка?
Потолковав о дороге и здоровье Святославова семейства – болезнь княгиня Варвары из-за беса, как и все это происшествие, от нее, конечно, утаили, – Феофания пожелала осмотреть приданое. На это она имела полное право, как старшая женщина в семье жениха. Апракса осталась в горнице, и Евланья с Маланьей проводили Феофанию в подклет и растворили все лари и укладки. Феофания принялась перебирать рукоделье, две рубашки даже вынесла на свет и чуть ли не носом пролазила все швы. Евланья с Маланьей переглядывались тайком над ее головой: что за диво? Думает, ей криворукую неумеху привезли?
