– Господи, благослови... – начал Всеволод, как хозяин дома.

Закончить он не успел: снова распахнулась дверь, в палату ворвался звон бубнов и гудение рожков, а вслед за тем через порог полезло, пригнувшись, огромное чудовище – такое страшное, что иные бабенки взвизгнули. Чудовище, выше самого рослого из мужчин, было одето в волчьи шкуры, на голове у него сидела огромная волчья личина с оскаленными зубами и круглыми выпученными глазами, а в руке оно держало большой посох с бубенцами. Широкими шагами чудовище двинулось к середине палаты, вслед за удивленно обернувшейся Елесой, а за ним через порог полезли другие чуды, помельче: они скакали. кувыркались, выли и взвизгивали.

– Звали! – гаркнуло чудовище. – Вот и я!

Голос его из-под личины звучал глухо, но иные в палате уловили в нем что-то знакомое.

– Что же ты, молодка, дедов своих худо зовешь? – обратилось чудовище к замершей Елеса. – Коли угощать – так всех зови! Зови деда своего – волка лесного! Бабку твою – волчицу! Коли уж такое диво случилось, что в земле Плечеевской внучка двух волков и дочь оборотня княгиней стала – всех зови, а не то разгневаются деды твои лесные!

Елеса смотрела на чудовище в изумлении, не понимая, сон это или явь. Зато Иерофей вдруг поднялся на ноги.

– Ваула! Старый бес, это ты! Откуль взялся? Какие бесы тебя сюда принесли?

– Узнал, старый хрен! – Чудовище сдвинуло личину на маковку, и на изумленных гостей глянуло перекошенное лицо с прищуренным правым глазом и длиннющей белой бородой. – Позвали меня, вот я и пришел! Хорошую награду посулили! Не хуже, чем ты мне дал тогда, двадцать лет назад, помнишь? Говорят, дурное дело делается: крестьянская девка в княгини пробралась! Разведай, говорят, Ваулушка, какими-такими чарами она опутала князя нашего молодого, ясна сокола! А мне-то любые чары распутать – раз плюнуть! Нет такого шепота, чтобы я не перешептал! Я-то живо все узлы развязал, все потаенное выведал! Ты, князь молодой!

Ваула ткнул посохом в сторону изумленного Всеволода. Тот встал на ноги, не столько испуганный, сколько разгневанный этим невежливым и наглым вторжением.

– Ты кто такой, чудо лесное? Это где видано, чтобы к князю в палату лезть незваным-непрошеным?

– А где это видено, чтобы в княгинях сидела волчица? Не знаешь ты, кого в жены взял, так я тебе скажу! Отец ее – оборотень прирожденный, дед – оборотень обращенный, бабка ее – волчица, в жилах ее – волчья кровь! И коли никто не может землю Плечеевскую от княгини-волчицы избавить, так я избавлю! Пущу ее в те же стаи, где ее братья и по сей день бегают! Я сумею! Вот, боярин знает! – Ваула ткнул посохом в сторону Иерофея. – Просил он меня: оберни, дескать, волком врага моего, чтобы не вернулся никогда! Я обернул! Убежал недруг волком со свадьбы, никто его больше в людях не видал! Не боярскую дочь – белую лебедь, а лютую волчицу он в жены взял, без посада, без венца! Народил от нее волков стаю, да один щенок в помете оборотенем оказался – про ночам в человека перекидывался! Сам жену нашел, дочь и сына родил, им волчью кровь передал. Да недолго волкам в княжеских родичах ходить! Зовите Ваулу – я вас от волков избавлю, люди добрые!

Ваула вскинул голову и завыл. В палате этот вой отдался от стен и ввинтился в уши; звук был таким пронзительным и жутким, что люди падали на стол, зажимали уши руками, кое-кто даже прянул под стол. Женщины невольно зарыдали. Свечи замигали, сгустилась тьма, будто сам вой Ваулы лился из его груди темнотой.

Не прекращая выть, Ваула стал вращаться вокруг себя, стуча посохом об пол. Раз, другой, третий – и вдруг на его месте оказался крупный белый волк.

Визг и крик стоял, уже не прекращаясь, от вопля и воя содрогались бревенчатые стены. Белый волк, воплощенная угроза, на мягких лапах двинулся к Елесе. Он сделал шаг, другой – и Елеса опомнилась. Она прянула в сторону – волк прыгнул за ней.

Их разделял какой-то шаг, как молодая женщина вдруг исчезла. Волчьи зубы громко щелкнули на том месте, где она только что была, но сомкнулись на пустоте. Нечто белое, небольшое, метнулось к Всеволоду и спряталось у него за спиной. Только те, кто был ближе, успели заметить обычного лесного зайца, но не поняли, что это значит, – сейчас никто не в силах был ничего понимать.

Волк Ваула снова прыгнул, пытаясь настичь зайца, но между ним и добычей оказался Всеволод. Следя за зайцем, волк не поднимал глаз и не заметил, как Всеволод передвинул перевязь из-за спины и выдернул клинок из ножен.

Волк припал к земле, прыгнул – и Всеволод, сделав выпад, вонзил клинок прямо в его распахнутую пасть.

Быть оборотнем не значит быть непобедимым. Волк выиграет схватку с безоружным человеком, но проиграет вооруженному. А тот, кто привык нападать на безоружных, этого не учитывает.

Новый вопль, еще страшнее прежнего, сотряс палату. Стало совсем темно, как в беззвездную полночь. Потом посветлело. Волк, припав к земле, грыз клинок Георгиева меча, из пасти его пузырящимся потоком текла кровь. Всеволод, с застывшим бледным лицом, вырвал клинок из волчьей пасти и одним махом срубил зверю голову.

Сотни, тысячи голосов взвыли разом – высоких и низких, звонких и хриплых. В этом вое звучали боль, гнев, отчаяние, обида и негодование. Сама палата задрожала, затрещали стены, посыпался сор с потолка. Все в палате обмерли, сами не зная, живы или нет, оглушают их крики или стоит тишина, ослепли они или просто в мире кончился свет.

И вот все затихло. Всеволод обнаружил, что может вздохнуть. В правой руке он судорожно сжимал рукоять Георгиева меча. Медленно рассеивалась тьма, и Всеволод увидел на полу перед собой нечто огромное, косматое. Вздрогнул и крепче сжал бы меч, если бы и так не держал его изо всех сил.

Перед ним лежало человеческое тело, закутанное в шкуры. В паре шагов от него, в середине огромной лужи крови, валялась отрубленная голова... волчья. Морда ее была своей же крови. Кровь из разрубленных шейных жил растеклась и перед телом – как черное озеро.

Стиснув зубы, Всеволод смотрел на это и ждал, когда же кончится этот жуткий сон. Потом вздрогнул и огляделся.

– Елеся... Еле... ся? – прохрипел он.

Занятый схваткой, он упустил из виду жену и на какой-то миг подумал, что так или иначе ее лишился. Но тут же увидел Елесу: она сидела на полу позади него, сжавшись в комок и пряча лицо в коленях.

– Елеся!

Всеволод бросил меч и хотел ее поднять, но она не шевелилась, ничего не замечая. С трудом Всеволод взял жену на руки, сел и поместил ее к себе на колени.

– Елеся, ты жива? Очнись, уже все. Его уже нет, я его прикончил, беса старого. Будет людей пугать... Очнись, желанная моя, все прошло!

Всеволод пытался дозваться ее, но у самого стучали зубы и взгляд блуждал. Он сжимал Елесу в объятиях, словно только это и помогало ему удержаться на грани безумия. Наконец Елеса немного ожила, подняла голову и тут же спрятала лицо у него на плече. Всеволод накрыл ладонью ее затылок, прижался щекой к ее голове и стал укачивать ее, как дитя. Елеса всхлипнула, на шею Всеволоду потекли горячие слезы, но он тому обрадовался: опомнилась.

Никого больше в палате он не замечал, а гости понемногу приходили в себя. Кто-то истошно рыдал, кто-то от ужаса лишился голоса. У всех стучали зубы, кто-то крестился дрожащей рукой и твердил «господи Иисусе, помилуй мя», кто-то и того не мог. Ближайшие к двери стали выбираться из-за стола и на подгибающихся ногах убираться прочь. Иных боярынь несли на руках – те совсем обессилели или вовсе лишились памяти. Вивея лежала, откинувшись к стене. Иерофей сидел, уставясь перед собой, и безотчетно крестился.

Гости бежали прочь из палаты, им навстречу лезли челядины и отроки, пытаясь понять, что случилось, отчего из окошек валит клубами тьма и раздается такой вой, будто тут тыща бесов вырвалась из ада. Кричали «Пожар!», иные бежали с ведрами воды, и она пришлась кстати – окатили двух-трех боярынь, что сами бились и вопили, как в падучей.

Собравшись с духом, Всеволод встал, держа жену на весу, и понес из палаты. Кто сам уходил, кого уносили, и постепенно столовая палата пустела. Во дворе густо толпился народ, шли разговоры то о пожаре, то о новом явлении огненного змия. И вот возле опрокинутого стола и разбросанной посуды, среди блинов, усеявших пол, словно палые листья, осталось лишь несколько человек.