Началось это катание с самого утра, и к сумеркам все стали съезжаться к высокому бугру возле стольного города. Каждая деревня везла своего «Костригу» – сноп, связанные из собранной по дворам соломы. Как водится, выхвалялись друг перед другом, у кого Костирига толще и внушительнее, иные для пущей важности подпоясывали его цветным поясом, другие делали ему длинную бороду в знак его старости и готовности к смерти. Надевали на Костригу старую драную рубаху, нахлобучивали рваную шапку. Все эти красавцы съезжались в одно место, а здесь их связывали между собой, делая одного громадного Костригу.

К приходу тьмы берег Оки походил на часть темного света, загадочного и пугающего. Сколько хватало глаз, теснились лошади, сани, толпились люди. Везде горели огни факелов и костров, дети бегали с горящими лучинами, рисовали ими в темном воздухе маленьких огненных змиев.

На самом высоком месте, в окружении костров, дающих яркий свет, стоял князь Всеволод с женой и ближниками. Самого увесистого Костригу, обмазанного смолой, подняли на толстый высокий шест. Всеволод взял в руки лук, отроки подали ему стрелу, обмотанную просмоленной горящей паклей. Старая Рагуилова матушка причитала перед чучелом, прощаясь с Костиригой, как со всяким умершим, кому на прощание надо воздать честь:

Ты скажи, Кострига-батюшка,

Нам изведай, красно солнышко,

Уж куда ты снаряжаешься,

Уж куда ты сокрушаешься?

У тя платьица не здешнии,

И обуточка не прежняя.

Сама знаю, сама ведаю,

Что ты есть да снаряжаешься

Как во эту во дороженьку,

Во дорожку безвозвратную.

Оставляешь ты нас бедныих,

Покидаешь нас, бесчастныих,

Как тебе во эту порушку

Пришла смерть да безподсудная…

Бабы подпевали и подвывали ей хором. Когда они закончили прощаться, вперед вышел Всеволод.

– Ну, прощевай, Костирига, старое ты чучело!

Всеволод немного волновался: впервые он проделывал важный обряд прощания с ушедшим летом и его дарами, еще год назад это делал Роман. Ниже по склону, в населенной сотнями больших и малых огней тьме он смутно видел, а больше угадывал сотни людей, и все они смотрели на него, ярко озаренного кострами. Не все могли разобрать его слова, но виден он был всем хорошо – с луком в руках и с Георгиевым мечом на плечевой перевязи. Отчасти ожидая еще каких-то неприятных явлений в эти переломные дни, Всеволод взял меч с собой.

Елеса в куньей шубе стояла в нескольких шагах от мужа; взгляды невидимой толпы пронизывали ее, как сотня игл. Она не хотела открывать «заячий глаз», чтобы не утратить присутствия духа при виде этой толпы, но улавливала общее настороженное любопытство, опасение, недоброжелательство. С гибели Ваулы прошло только два дня, но в городе уже все знали. Чем меньше люди понимали суть произошедшего, тем более дикие домыслы строили. Но и открытие полной правды не пошло бы Елесе на пользу, и оставалось только молиться, чтобы грозу пронесло стороной. Но увы, против этой грозы ее брат-огненный змий помочь не мог.

– Хорошо ты пожил, – продолжал Всеволод прощаться с Костригой, – много ел, сладко пил, да вышел твой срок. Проваливай, новому лету путь не засти. Прощай, Кострига!

Он вскинул лук и пустил стрелу вверх – в сноп на шесте. Пламя немного сбилось в полете, но стрела воткнулась в солому и снова стала разгораться. Отроки, тоже взявшись за луки, осыпали Костигу дождем огненных стрел. Несколько мгновений – и под рев толпы Кострига запылал, плюясь искрами. Где-то рядом затрубил рог, нарочно подражая вою, – состарившийся дух минувшего лета, более не нужный, был вынужден убраться восвояси.

– А чтобы ты не обижался, – перекрикивая этот вой и рев, продолжал Всеволод, – что, мол, нехорошо проводил, мы тебе на дорогу и припаса дадим.

Елеса подошла с лукошком и стала бросать в костер блины, корки хлеба, куски пирогов, разные объедки: «очищала стол», готовя его к хлебам и пирогам будущего лета. Едва она начала это делать, как гул толпы усилился. В нем теперь слышалось любопытство, настороженность и враждебность.

– Э, глядите, бесовка беса кормит! – закричал кто-то.

– Волчья дочь!

– Бесова внучка!

– Ваулу старого зарубили, а что же внучку его оставили!

– Дедок еще с того света явится за ней!

– Обиды не простит!

– Князь, у тебя жена-то – оборотень! – с издевкой крикнули из толпы.

– Говорят, она зайцем скачет!

– Где же такое видано, чтобы княгиня зайцем скакала!

– Зайцами только бесы скачут да мертвяки!

Всеволод поджег еще одну стрелу в огне костра, наложил на тетиву и обернулся к толпе. Повел горящей стрелой туда-сюда, будто выбирая цель. Крики смолкли, сменились неразборчивым гулом.

– Кто смеет на мою княгиню рот поганый разевать? – холодно спросил он. – Выйди, покажись!

Толпа заволновалась. Кто-то пятился, кого-то подталкивали. Елеса отошла от костра и встала за спиной Всеволода. Больше всего она боялась, что сейчас кто-то кинется на нее, а непокорная сущность против воли сделает ее зайцем – легче бежать.

– Княже, Всеволод Глебович! – В свет огней вышел пожилой посадский с длинной седоватой бородой и острым носом. – Не гневайся на народ, а надо разобраться. Коли лгут люди и не была твоя княгиня внучкой волка лесного, то мы сами тем крикунам по шее наложим. А только говорят, что Ваула-колдун был ей дед, разгневался, что она без его позволения замуж вышла, хотел ее назад забрать и для того зайцем обернул. И того зайца все бояре своими глазами видели. А ты Ваулу убил, она и оборотилась назад. Но коли дед не благословил и на тот свет ушел, теперь будет ходить и все нивы наши сгубит.

– Ваула тот был старый бес, лешак! – с гневом ответил Всеволод. Отбросив лук, он взялся за рукоять меча. – Он княгине такой же дед, как ты, Степанко! Я ему голову срубил за его поганые речи. Кто вздумает их повторять – Георгиев меч со мной.

– Не бывало так, чтобы князь народу своему, мужам лучшим мечом грозил! – заговорил Ратимир. – Ты, Всеволод Глебович, в жены взял девку крестьянскую, род свой уронил. Мы то стерпели, хоть и было нам, родам именитым, в досаду великую. Но если она еще и оборотень, то бог землю Плечеевскую проклянет, все пропадем.

– Не может ведьма княгиней быть! – закричали из толпы, ободренной поддержкой бояр.

– Не может!

– С такой вот и дождемся голодного года! – закричала какая-то баба, и ее поддержали десятки бабьих голосов.

– Коли мертвяки за княгиней ходят, не будет нам всем добра!

– За что так бог не милует нас, плечеевцев, – к одной княгине змий летал, за другой не то волки, не то упыри увязались!

– Неудалы, видно, Глебовы-то сыновья!

Поднялся такой шум, что уже ничего разобрать было нельзя. Толпа волновалась и придвигалась ближе в желании ничего не упустить. Костига на верхушке шеста ярко горел и плевался искрами, плакал каплями горячей смолы. Ветром несло тучи пылающих искр – смотревшие на это вспомнили явления огненного змия над теремом. До толпы долетал черный прах от сгоревшей соломы, норовил запорошить глаза.

Княжеские отроки смыкались кольцом вокруг Всеволода, держа наготове копья. Они ожидали, что придется сдерживать напор толпы и расчищать дорогу, но не готовились всерьез биться с толпой за князя и его жену. Отходить было некуда – позади черная бездна, крутой обрыв к Оке.

Елеса стояла за спиной у Всеволода, сосредоточившись на том, чтобы не потерять власть над собой. Вот к чему привело ее безрассудное влечение к красивому князеву брату. Из-за нее Всеволод потерял любовь народа, а может потерять и больше. Если бы она на самом деле любила его, то держалась бы подальше, не тянула за собой во тьму.

– Глебович! – Она придвинулась к нему вплотную.

Всеволод обернулся, увидел ее; одной рукой он держался за рукоять Георгиева меча, в другой взял ее за руку и сжал. По одному взгляду Елеса поняла его чувства: он был разгневан, не на нее, а на ее врагов, и хотел ее успокоить. Ни капли страха не было в его глазах, черных в свете огня, только гнев и решимость.