Так они прожили с неделю, и однажды под вечер на двор въехали пять-шесть всадников. Услышав шум, Елеса вышла на крыльцо, в верхние сени, и глянула вниз. Каждый день она отчасти ждала каких-то вестей, и с первого взгляда поняла: вести прибыли. Среди всадников она с первого взгляда узнала знакомых: Ратимира, Ельдигу и еще одного молодца лет двадцати пяти. Совсем недавно Лексана показала его Елесе – это был Андрей Доброславич, внук боярина Самсона, Елесин троюродный брат...

И не успело ее сердце екнуть от понимания, что эти гости неспроста, как Ратимир увидел ее. Соскочил с коня и низко поклонился, улыбаясь широко и радостно, будто меж ними отродясь не было никаких раздоров. Не зная, как это понять, Елеса неуверенно кивнула и ушла в горницу позвать мужа.

Всеволод накинул на плечи шубу – внизу было прохладно, – и пошел в дружинную палату, которая здесь была и столовой, и престольной. Елеса пошла с ним, желая узнать сразу все, в чем бы ни состояли вести. Всеволод направился к небольшому резному стольцу в дальнем конце палаты, под образами. Елеса по привычке поискала глазами лесной Еразмов образ... а как нашла, то вздрогнула, ахнула и схватила Всеволода за плечо.

– Смотри! Образ... мое благословение...

– Елкин... Господи помилуй! – Всеволод чуть не просвистел, но сдержался и перекрестился.

Образ посветлел: словно растаял темный лед, мгла частично рассеялась, и стали видны два лика: Богоматерь и личико младенца-Иисуса, прильнувшего к ее щеке.

– Когда же это... – пробормотал Всеволод. – Как? Его что... обмыли?

– Нет, никто не трогал. Не знаю когда. Не смотрела вчера... Так это Богоматерь...

Елесу пробирала дрожь от потрясения, на глаза запросились слезы. Много-много лет никто толком не знал, чей лик на почерневшем образе, и вот Богородица сама отвела темный покров, чтобы показаться людям.

Всеволод и Елеса посмотрели друг на друга и схватились за руки. Богородица явилась им, и это добрый знак!

А у Елесы мелькнула еще одна мысль: Богоматерь здесь с младенцем, и это значит, что ее первые подозрения и надежды…

Но уже слышались шаги на крыльце. Всеволод сел, Елеса встала слева от него. Иванка Рябой ввел приехавших. Всю дорогу Ратимир подмигивал ему, чем привел в полное недоумение.

– Будьте здоровы, князь, княгиня! – Ратимир весело поклонился, его глаза сияли. – Добро в дом!

Двое других бояр поклонились тоже, но у них вид был смущенный, Андрей Доброславич смотрел на Елесу с новым любопытством и улыбался.

– Будьте целы и вы, – кивнул Всеволод. – С чем прибыли, мужи нарочитые?

– Прибыли мы, от всех людей плечеевских, и лучших, и средних, и даже тех, что поплоше, объявить: единым духом и единым голосом просим мы тебя, Всеволод Глебович, и княгиню твою воротиться в Плечеев, а мы обещаем быть вам слугами верными и из воли вашей не выходить! Простите нас, дурней, коли обидели чем, но мы ж по неразумию! А ныне-то нам кое-что известно стало, – Ратимир подмигнул Елесе, – и мы прощения просим у вас со смирением, – он поклонился в пояс, – просим не оставить нас вашей милостью и родственной любовью! Особенно меня, княже, и ты госпожа наша княгиня...

– Почему – тебя? – Всеволод видел, что здесь кроется нечто особенное, кроме обычной Ратимировой настырности, но не мог угадать причины столь резкой перемены вражды на любовь.

– Потому что я твой тесть, свет ты мой, Всеволод Глебович! – объявил Ратимир и снова поклонился, улыбаясь до ушей.

***

В осиротевшем Плечееве третий день царило уныние, когда Лексане доложили, что пришла гостья: сватья, Агнея из Милова. Лексана, отчасти кого-то из села ожидавшая, сама вышла на крыльцо и провела Агнею в горницу. По лицу гостьи было видно: о случившихся бедах она знает, потому и пришла. Лексана усадила сватью, взяла за руки, стала утешать: бог милостив, уверяла, что сама Елесу ни за что не покинет и скоро к ней поедет в Буенец. А если Агнея хочет ехать с ней, то она с радостью...

– Бог тебя наградит за доброту к моей... к Елесеньке, – с потерянным видом ответила Агнея. – А я к тебе повиниться пришла, Лексана Богуславна. Ты прости меня, тяжкий на мне грех перед тобой.

Агнея встала со скамьи, опустилась на колени и поклонилась Лексане в ноги.

– Что ты, Агнеюшка? – Лексана подняла ее, испуганная, с холодом в груди от предчувствия еще каких-то открытий.

Неужели еще не все?

– Выслушай меня, Богуславна. Я знаю, что о дочери... о Елесеньке тут чего только ни болтают, чуть ли не в род Волчьего Свата ее зачислили. Пришла пора правду сказать. Я тебе расскажу, а уж ты сама решай, кому еще надо знать.

– Слушаю...

– Знаешь ли ты, что я у твоей дочери Виринеи роды принимала?

– Виринеи... роды... – Лексана не сразу сумела вернуться мысленно к печальным событиям двадцатилетней давности. – Это была ты?

Она даже привстала, изумленная предметом, к которому обратилась беседа, потом опять села и схватила Агнею за руку.

– Ты?

– А ты не знала? Вивея не сказала?

– Да она... Вива... сказала, что сама не знает... Сказала, баба какая-то пришлая... Побыла и ушла. А это ты?

– Я тогда шла на торг, Вивея из бани у Баранца выскочила, меня зазвала: помоги, мол, не дай пропасть душе христианской. Я вхожу, смотрю: девка рожает, дитя идет трудно. А при ней одна бабенка, сама от страха ополоумела, чего делать, не знает. Блажит: помрет девка, что я брату скажу! Мол, и девка-то ему не родная, ее мать от другого понесла, да он ее за родную держит, наказал мне ее беречь. Они, говорит, сами не уберегли, девка тоже в девках понесла, а жених половцев воюет, воротится или нет, на все божья воля. Много она мне выложила с перепугу, пока Виринея разродилась. Родилась девчоночка...

– Говорила Вива, что мальчик... – помертвев, прошептала Лексана. – Не дышал...

– Я ей сказала, что мальчик и что не дышит. Она сама и не смотрела даже. Началось-то все у Виринеи под утро, а закончилось глубокой ночью, темно было, все три мы истомились. Виринея была без памяти, я дитя в рушник завернула и в пестерь спрятала. Вива и рада была. Унеси, говорит, пока никто не видел, на росстани зарой. Я и унесла. Торопилась. Не знала, что Виринея умерла. В этом моей вины нет, так ей бог судил, уж очень тяжело пришлось ей.

– И где... Она... девочка... выжила?

От догадки у Лексаны расширились глаза и затряслись руки.

– Агнеюшка, не томи. Это... Елеся?

– Она. Я ее себе в дочки взяла и растила, как свою.

– Она не...

– Она не знает. Думает, что мы с Ермолаем ее родители. А выходит...

– Она – моя внучка? – Лексана снова вскочила. – Моя родная внучка?

– Коли захочешь признать, то да. Я хоть на Писании поклянусь, что она – твоей дочери дочь.

– Но зачем... почему ты ее... унесла? Своих детей не было?

– Я тогда замужем была только второй год, могла еще своих родить, да думала, честно сказать, что не будет их. А главное-то что... – Агнея помедлила, собираясь с духом. – Ты слыхала, Богуславна, что моя мать была из всех знатков нашей волости мудрейшая, да и отец мой, Ильян Данилович, был ведомый знаток. Я с детства на их умения насмотрелась: и порчу снимать, и скотину лечить, и пропажи искать, и свадьбу оберегать – что хочешь они могли. Сколько они скотины закрытой и людей пропавших понаходили! Сколько утопленников из омутов подняли, злых мертвяков угомонили! А я сильные слова-то затвердила, да силы в себе не чуяла. Умерла моя матушка, стала я сама ее словами пользоваться – а силы во мне почти нет. Не дано мне. Бабить хорошо могла, этому меня матушка выучила. А ты знаешь... ведьмы бывают выученные, а бывают прирожденные. Я – выученная, да слабенькая. А прирожденная ведьма получается, когда девка девку родит, а та еще одну. Та третья девка и будет сильной ведьмой. Вивея-то мне все выложила, пока ждали: что ты Виринею девкой понесла, та сама девкой понесла... И как родилась девка, я и думаю: вот будет ведьма, не мне чета. А Вивея причитает, позора на дом боится. Меня словно толкает кто: забери ее, вырасти, выучи, и тебе будет хорошо, и людей от позора избавишь. Я и сказала: мол, мальчик, да не живой. Вивея и обрадовалась. Ей хотелось, чтобы дитя с глаз долой и чтобы не проведал никто. Так и вышло. Я в селе сказала, что родила на заимке, да молока нет, дитя Беляна кормила. Вырастила я Лесю... И матушка моя, Соломонида Силантьевна, однажды во сне мне поведала: будет Елеся высоко сидеть, за мужа выйдет знатного и богатого. А она вон за князя вышла. Будь другой муж – я бы по самый гроб молчала. Но коли ее с мужем из города прогнали, потому что, мол, крестьянка – ты знай, она вашего рода, боярского. Летось приезжал ко мне Ратимир, бычка искал, а я его увидела, имя услышала, чуть не обмерла – думала, проведали, отнимут зорьку мою ясную. Нет, он не знал. Я надеялась, Вивея меня забыла. А она через двадцать лет вдруг вспомнила, будто подсказал кто, ангел или бес, уж не ведаю. Видно, судьбы божии так велели. Вот все. – Агнея развела руками и снова поклонилась. – Прости меня, коли сможешь, Богуславна. Ты Елесе бабка, Ратимир – отец, а нужна вам такая дочь и внучка, это уж вам виднее...