Теперь же у Ратимира имелся повод для досады: глаза метали молнии, светлые брови хмурились, плеть похлопывала по ноге. Пастух Петрила имел самый жалкий вид; он был и выше, и шире, и плотнее Ратимира, но смотрел на него снизу вверх. Тридцать лет пас городское стадо, и вот такой промах! И ладно бы, вдовы какой-нибудь посадской ушла бы худая коровенка, а то сразу у двух бояр! В Плечееве было не то, что бывает в деревеньке, где в пастухи идет сирота, или дурачок, или хромой какой-нибудь. Петрила был мужиком крепким, с длинной темной бородой, знающий все нужные «слова» – обереги скотины, и скот у него пропадал очень редко.

Завидев подъезжающего Иерофея, Ратимир направился ему навстречу. Даже его неспешная мягкая походка выражала властность.

– Не видал никто и не слыхал! – Он приветствовал Иерофея взмахом плети. – Ни этот обалдуй, ни три его подхвостника, ни псы – будто всем глаза отвели.

– Так отвели! – подтвердил Петрила; он спешил к Иерофею, кланяясь. – Разве ж я за скотиной не смотрю! У меня сверх уговора ни одна коза за двадцать лет не пропала! Если какая и заблудится – всех сыскал.

– Так чего же не ищешь?

– Отроков послал с псами, след возьмут. Не сомневайся, боярин, еще до ночи сыщем! Я их видел-то обоих недавно совсем, далеко уйти не могли.

Однако ни один из трех псов, выученных искать скотину, даже не взял следа. Сколько их ни понукали, они не шли дальше десяти шагов от опушки. Припадали к земле, мели хвостами, прижимали уши и норовили отползти. Тут Петрила и заподозрил чары.

На ранней заре он сам пришел на Иерофеев двор.

– Ты, боярыня, когда телку покупал – на ней же веревка была? Где она?

– Веревка? – Иерофей вопросительно взглянул на жену. – При ней разве была веревка?

– Да как же! Святой Никола Милостивый! – Петрила всплеснул руками. – Как же скотину без веревки у продавца брать?

– Она сама шла, как собака, – сказала Лексана. – И знала ведь, с кем идти.

– Ох, Никола Милостивый, святые угодники! Да как же скотину без веревки покупать? В ней же вся крепость! Ты ж, боярин, сам знаешь! Чай не отрок неразумный!

– Знаю, – с удивлением подтвердил Иерофей и снова взглянул на жену. – Как это мы не смекнули с тобой?

– Да она сама шла… – растерянно проговорила Лексана. – Как-то на ум не взошло… про веревку.

– Она у того мужика осталась, что продал?

– Я вовсе на ней веревки не видал. Может, и осталась.

– Ну, а что ж меня винишь? – Петрила с некоторым облегчением развел руками. – Сам веревки не взял, вот она и ушла!

– Постой, но у Ратимира-то свой бычок был, не купленный, он его третий год растил, к Никольщинам! – напомнила Лексана. – Он-то как ушел?

Петрила задумался.

– Если оно так, боярин, то и правда чарами пахнет… Видать, телка та была не простая, вот она сама ушла и бычка того увела. Что ж за человек тебе ее продал?

– Обычный человек. Назвался… Олферий Косой из Угодова.

– Да нет! Он назвался Евдокимка Кривой из Повадова! – поправила Лексана.

– Точно? Мне запомнилось, Олферий… но может, и Кривой.

– Он кривой был? – встревожился Петрила: кривой уж точно колдун.

– Нет, оба глаза здоровые.

– А каков собою?

– Никакой. Обычный мужик, середних лет, рыжеватый…

– Не рыжеватый, а русоватый! – снова поправила Лексана.

– Да я помню…

– Русый такой, и борода русая, точно тебе говорю!

– Да я его помню! Мати, что ты меня путаешь! Как сейчас его вижу – рослый такой…

– Какой рослый! Очнись, отче! Он с нашего Ивана ростом, не более!

– А кликни Ивана! Он там был, пусть скажет!

Послали за ключником, что ходил на Скотий торг с боярином, но ясности это не внесло. Иван запомнил, что продавец телки назвался Касьянкой Русаком, что был он ростом с Ефимью, имел великий нос, раздвоенную бороду и темно-русый волос с сединой. Тут уже и Лексана с Иерофеем поняли, что не могут они говорить об одном и том же человеке.

– Откуда ж он был-то? – спросил боярин Ивана. – Ты слышал, он село назвал?

– Назвал, только не село, а деревню. Из Родимовки он!

Это все Лексана передала Ратимиру, когда он подошел к ней после обедни. То же, к несчастью, слышала и Вивея, и уже к полудню полгорода знало: колдун продал Иерофею телку, а та и сама ушла невесть куда, и бычка Ратимирова с собой увела, которого для Никольщин кормили.

Ратимир, конечно, с потерей не смирился и за день объехал с отроками все три места: Родимовку, Угодово и Повадово. Ни Касьянки Русака, ни Евдокимки Кривого, ни Олферия Косого он нигде не обрел, и никто о таких людях даже не слышал. Иерофей посылал с ним Ивана, но тот, сколько ни оглядывал мужиков, никого похожего не приметил. Да и не надеялся: к этому времени облик хитрого продавца совсем испарился из памяти.

Петрила тем временем принимал свои меры: он тоже умел брать «лешакову травину» и с ее помощью приманивать скотину домой. И ни травина, ни заговоренная нить, которой он сам связал ножки столов в Ратимировой и в Иерофеевой палате, после чего вывел конец нитки за порог, ничего не дала: скотина не вернулась.

– Надо, матушка, к деду Фларю идти, на Баранец, – сказала Ефимья на третий день. – На посаде, на Баранце, живет старец один, он уж который год неходячий, а скотину лучше всех ищет.

Иван пошел на Баранец, искать деда Фларя. Тот потребовал два красных яйца и два куска хлеба, нашептал их и велел на утренней заре отнести в бор, куда ушли бычок с телушкой, и там оставить на перекрестке трех троп. Завтра, мол, на том же месте будет ваша скотина.

Боярыня Лексана горевала почти так же, как если бы у нее пропала дочь. Умный взгляд темных глаз телки так и стоял у нее в памяти. А ведь когда скотину «закрывают», она не может сойти с места; если ее не найдут в ближайшие дни, она съест всю траву до земли и умрет с голоду – тогда-то ее найдут по кружащему над падалью воронью. Глупо было так убиваться по телке, да еще когда владела ею только день да ночь. «Все равно ты б новой княгине ее отдала!» – напомнил Иерофей. «Может, и не отдала бы! – угрюмо ответила Лексана. – Так уж она мне по сердцу пришлась».

Наутро она с трудом удержалась, чтобы не бежать самой в лес на росстань, но и посланный Иван воротился ни с чем. Хлеб и яйца исчезли, скотина не вернулась.

Весь Плечеев встревожился. Бывает, кто скотину «закрывают» колдуны, но рано или поздно она обычно находится. Нынешний же колдун вцепился в добычу крепко. Кто он? При встрече на торгу отвел покупателям глаза: все его вспоминают и описывают по-другому, всем его имя и родное село запомнились по-разному. Даже Феофания любопытствовала и всякий день спрашивала у Вивеи или у самой Лексаны, нет ли чего нового о телке и бычке. На посаде шутили, что эти двое-де решили убегом жениться и уже где-то у куста ракитова повенчались.

Дело выглядело безнадежным, но Ратимир не желал смириться с потерей – такое смирение было не по нему, да и перед городом не хотелось ударить в грязь лицом. Тогда он решил попробовать сам. Дождавшись полуночи, положил в печь кусок хлеба и шепотом позвал в темное устье:

– Батюшка-хозяюшка! Скажи, жив ли мой бычок? Воротится ли? Где его искать?

В избе было тихо, домочадцы уже спали кто где: на печи, на полатях за занавесками, на лавках. Может, кто-то и не спал, но голоса не подавал. Одна свеча горела на столе, но возле печи было совсем темно.

Ратимир прислушивался изо всех сил. В трубе раздался легкий шорох, и его пробрала дрожь.

– Хынь, хынь! – донеслось из трубы. И не успел Ратимир вздрогнуть – домовой хозяин отозвался! – как прямо в ухо ему бухнул глухой низкий голос. – Не жив!

Ратимир думал, что готов услышать ответ, но нет – от неожиданности отшатнулся. Впрочем, тут же взял себя в руки и снова приник к устью.

– Телку ищи! – бухнуло из глубин печи. – Телка та твоя.

– Как это – моя? Бычок у меня про…

Но ответа больше не было. Тяжесть рассеялась, и стало ясно: разговор окончен. Ратимир погасил свечу и стал раздеваться. Но и улегшись, думал с досадой: хозяюшко-то из ума выжил, трехлетнего бычка от телки не отличает!