Уж мы день ждали по праведному солнышку,

Уж мы ночью-то по светлому по месяцу!

Не клонил сон наши младые головушки,

Уж мы сидели под косивчатым окошечком,

Выходили мы на широку на уличку,

Мы смотрели-то во чистоё во полюшко,

По путистой мы смотрели по дороженьке —

Не увидим ли ступистоей лошадушки,

Не прикатятся ли санки самокатные,

Не приедет ли кормилец родной батюшко;

И не могли дождать победноей головушки…

В первые мгновения опешив, Агнея с Елесой слушали погребальный плач, а Балабол исполнял его во всю голову: зажмурив глаза и подвывая.

– Прекрати, довольно! – закричала Елеса, чуть опомнившись. – Что случилось? Где отец? Где Ильяшка! Да говори же ты человеческим голосом, чудо ты… начудилое!

А тот продолжал свое:

Привез-то я к нам весточку нерадостну,

Крепко спит родитель-батюшка,

С крепка сну долго не пробудится.

Он не встанет на резвые на ноженьки!

Не приедет кормилец родной батюшка,

Домой в свое хоромное строеньице,

По-старому жить с нами, по-прежнему!

Нету душеньки в его да во белых грудях,

Нет во резвыих во ноженьках стояньица,

Нет во белыих во рученьках маханьица,

Нет во ясныих очах да мигованьица,

Уж застоялся-то речист язык в устах да во медовыих,

Добрым людюшкам на сдивленьицо,

Роду-племени всему да на сумленьицо,

Нам-то, бедныим несчастныим горюшицам,

На великую тоску да на досадушку!

Елеса переменилась в лице. Балабол, триста лет проведя на жальнике, на меже того и этого света, погребальных причитаний наслушался и мог так тянуть хоть до завтра. Спрыгнув с крыльца, Елеса подскочила к нему и схватила за ухо.

– Отвечай! Что с отцом, где он?

– На своей лежит он на заимушке, сам в кровавых ранах горько мается!

– На заимке? Он ранен?

Елеса перевела взгляд на мать; Агнея стояла на крыльце, бледная и испуганная.

– Надо бежать. – Елеса подошла к ней, иначе мать не услышала бы ее за причитаниями Балабола. – От этого чуда толку не добиться. Я побегу сейчас, а ты собери что надо и приходи.

Агнея кивнула. Елеса метнулась в избу, схватила кожух, напялила его на ходу и бегом побежала через село. Балабол мчался за ней, продолжая причитать.

Едва скользнув за первые деревья опушки, так чтобы ее не могли увидеть с поля, Елеса совершила прыжок вперед и дальше помчалась зайцем – только белое пятно хвоста мелькало.

Вот и заимка. Елеса выскочила на поляну, опять перевернулась, на человеческих ногах пробежала еще несколько шагов, закрыла глаза руками, приспосабливаясь к человеческому зрению. Опустила руки и огляделась, моргая. У избы помахивала хвостом лошадь, выпряженная из саней; сани тоже стояли тут, и на сене в них Елесе бросились в глаза бурые пятна подсохшей крови. Пятна были так велики, что у Елесы от испуга оборвалось бешено стучащее сердце. Шатаясь – так летела, что выбилась из сил, – она устремилась к двери.

Внутри было почти темно, но Елеса вернула «заячий глаз» и сразу увидела Ильяна, сидящего возле лавки. И вытянутое на лавке тело.

– Он жив? – выдохнула она. – Что случилось?

Ильян поднялся ей навстречу – голый по пояс, с кое-как намотанной окровавленной тряпкой на правом запястье, – подошел и обнял, как обычный брат сестру. На такие человеческие проявления он был способен редко, и Елеса бросила полный ужаса взгляд через его плечо на лавку. В груди было холодно при виде неподвижного тела.

– Жив, – глухо сказал Ильян ей в маковку. – Да больно ему худо.

– Что стряслось?

Не нарвались ли они на злого медведя, не успевшего залечь в спячку?

– Волчица… белая… оборотень. Напала на меня, хотела загрызть. Отец с ней дрался.

– И что?

– Одолели мы, да только она отца порвала сильно. Крови очень много потерял.

Елеса подошла и, осторожно сняв овчиное одеяло, осмотрела Ермолая. Ильян перевязал его, разорвав в лоскуты свою и его рубаху, из-за чего они оба остались полураздетыми, а прочую одежду с отца снимать не стал, только разрезал возле ран, чтобы намотать тряпье. Выросший в семье знахарей, огненный змий их умениям не владел, его дело было другое. Елеса было схватилась за щеки, но быстро опомнилась. Послала Ильяна за водой, велела растапливать печь. Пошарила в ларе – у Ермолая имелись кое-какие запасы зелий, которые он здесь же летом и собирал. Надо было промыть раны, сделать отвары для очищения и затворения крови. Кое-что придется зашить, и Елеса понадеялась, что Агнея захватит из дома все нужное. Должна захватить, ей не в первый раз спешить к людям, порванным лесным зверем. Но к собственному мужу – в первый раз. Не бывало в лесах доселе такого зверя, что мог бы его порвать.

Ермолай был без памяти, только рычал, когда его трогали. Ильян рассказал, что случилось, как он потом ловил в лесу лошадь – она, по счастью, с санями ушла недалеко, застряла возле бурелома, – как перевязывал отца, взваливал его на сани и вез сюда. От той поляны до заимки было намного ближе, чем до села, да и Ильян, будучи бесом, в тревожных случаях стремился не к людям, как сами люди, а подальше от них.

– Что же это была за тварь? – расспрашивала изумленная Елеса.

Ей мельком вспомнились те два невольных летних оборотня, которые оказались князем Романом и его братом Всеволодом, – они-то вели себя смирно, даже с голодухи не смели пролить живую кровь, хоть бы даже мыши и лягушки. Но белая старая волчица набросилась не просто на людей, желая истребить, а на ведуна и беса!

– Я сам сперва не понял. Когда обернулся, тогда-то мне сверху видно стало, – тусклым голосом рассказывал Ильян. – Она… не настоящая волчица. Ее обернуло чужой волей… твоей, Елька.

В облике огненного змия Ильян ясно видел мысли и желания тех, кто перед ним, видел живые образы тех, о ком они думали, на то и опирался, обольщая тоскующих женщин. Одного взгляда сверху на белую волчицу ему хватило, чтобы понять причину ее злобы.

– Что? – Елеса знала об этой его способности, но не поверила ушам. – Моей? Это я ее обернула, ты говоришь?

– Так и есть.

– Врешь, Ильяшка! Не оборачивала я никого!

– Ты вспомни. – Ильян глянул на нее из-под волос, упавших на глаза, его зрачки мерцали в темноте собственным внутренним светом. – Летом, помнишь, к тебе два волка-обертуна ходили, ты их кашей кормила?

– Помню… – У Елесы зародилось нехорошее предчувствие.

– А потом вы с матерью с них чары сняли. И что сказала ты: от кого пришло, туда поди?

– Да… Когда порчу снимают, всегда так говорят.

– Ну вот, эта баба с тех пор волчицей и бегала.

– Это она их оборотила? Тех двоих?

– Она.

Елеса подумала немного. Вполне возможное дело – чужая колдовка, что когда-то превратила в волков князя Романа с братом, получила свои чары назад и с тех пор жаждала посчитаться с врагом. Долго ей пришлось этого врага искать… И шла, видно, издалека.

– Но почему ты? Почему она набросилась, ты говоришь, на тебя? Почему не на меня, не на мать?

– Да она не мести хотела. – Ильян встал. – Она хотела, чтобы я в Плечеев больше не летал. Мать идет, слышу.