Усталая Елеса, в душе радуясь, что ей не придется искать травину, улеглась на свою лавку, еще пока мать прилаживала кудель. Закрыла глаза, ощущая, как устала. Еще не хватало вторую подряд ночь не спать. Поход за травиной – целое дело: впотьмах идти на реку, садиться в челн, плыть против течения и в полночь рвать «травину», не выходя из лодки, а потом долго выгребать вопреки усилиям лешего, не желающего отдавать часть своей силы… Она заснула, не успев подумать обо всем, от чего избавилась, и не слышала, как мать шепчет над нитью, мотает в клубок и кладет к себе под подушку, оставив кончик снаружи...

– Леся! Да проснись ты! Лесуня! Ахти мнеченько!

Вздрогнув во сне, Елеса ощутила, как ее теребят за плечо. С трудом открыла глаза: светало.

– Будет тебе спать, уж коров угнали! А дело-то не терпит!

Елеса села на лавке и протерла глаза. Перед ней стояла Агнея.

– Вышло что? – хрипло спросила Елеса.

– Вышло, потому и тороплю тебя! Слушай. – Агнея села на край лавки. – Спряла я клубок, пошептала: дедушка домовой, бабушка домовая, дедушка полевой, бабушка полевая, и ты, матушка моя Соломонида, скажи, где нам бычка сыскать красного доброго, и покажи, и укажи… Положила, сама легла, жду. И вот находит на меня: то ли сон, то ли дрема. Слышу: будто в дверь стучат. Хочу встать – она сама открывается и заходит матушка моя, вся в белом: вершник белый, платок белый. Говорит мне: что ты спишь-то? А ей: матушка, а что делать мне? Она говорит: бычок красный, чтобы как ваш, далеконько водится, в самом Плечееве, у боярина Ратимира Воротиславича на дворе. Ступай, говорит, туда.

– В Плечееве! – С Елесы слетели последние капли сна. – Да у боярина какого-то!

– Вот и я к тому. Нам с тобой не управиться. Беги, дочка, к отцу, расскажи ему. Такое дело только отцу по силам.

– Ильяшку видела?

– Видела, как Золотую выгоняла.

– Что же ты его не послала?

– Посылала, да его разве с места сдвинешь?

– Его вина, а я бегай!

Агнея развела руками. Ворча под нос – да урони Ильяшка небо на землю, и то не почешется поправить! – Елеса принялась одеваться. Длинная толстая коса у нее была обычного темно-русого цвета, но Елеса избегала распускать ее на людях, разве когда ее просили представлять «русалку». Пока Елеса расчесывала волосы, Агнея тайком косилась в ту сторону и тут же отводила глаза. По мере движения простого костяного гребня в этих русых прядях все явственнее сгущалась тьма, в них проскакивали черные искры силы, по избе веяли невидимые волны, жгучие и прохладные разом, и даже Агнее становилось не по себе.

Но вот Елеса туго заплела косу, заключая эту силу внутри, накинула шушку и пустилась в путь. На выходе из села ей повстречалась Мирофа – молодая попадья, Ираклидова «матушка», с лукошком на руке.

– По грибы, матушка? – Елеса улыбнулась и поклонилась. – Гору с бору!

– А ты куда? – Мирофа оглядела пустые руки Елесы, и та пожалела, что не взяла лукошка.

– К отцу на заимку. Поживу у него, может, пару дней, по хозяйству помогу.

– Как бычок наш? Вчера не видела его в стаде. Здоров ли?

Любопытство матушки Мирофы было не праздным: поповскому дому от бычка с братчины причитался хороший кусок.

– Хороши четыре ходаста, хороши два бодаста, здоров и махтун, а два ухтуна всех здоровее! – заверила Елеса, глазом не моргнув.

– Ох… Это ты о чем?

– Ну, четыре четырки, две растопырки. На крайчике, на сарайчике, две куколки сидят, обе врозь глядят.

Елеса и хотела бы выразиться яснее, но на нее навалила «дурость» – подарочек обдерихи. Видя недоуменное лицо Мирофы, приложила пальцы на лбу навроде рогов и помычала.

– Это ты про бычка?

– У отца на заимке он.

– Давно тебя не видели. – Мирофа имела в виду, не видели в церкви.

– Девкам и не полагается богомольничать много – замуж не возьмут.

– На Успение-то придешь?

– Приду, матушка! – заверила Елеса.

– А слыхала, какие из Плечеева вести? – Мирофу распирали новости и хотелось поделиться хоть с кем, хотя бы с неприветливой Агнеиной дочкой.

– Из Плечеева? – Елеса раскрыла глаза.

– Говорят, князь весть получил – невесту-красавицу к нему везут! – с ликованием доложила попадья. – Как раз на Успение она из Вронска выезжает, на Рождество Богородицы и свадьба! Вот-вот будет у нас в Плечееве княгиня молодая!

– Вот это да! – Елеса изобразила изумление, хотя все на свете княгини, молодые и старые, сейчас занимали ее куда меньше, чем один трехлетний бычок.

Они немного прошли вместе, толкуя о князьях и о грибах, потом Мирофа свернула в осинник, а Елеса пошла к бору. По пути несколько раз замечала коров, щиплющих среди берез последнюю травку, но Ильяшки не увидела. Под любимым дубом его тоже не было. Покричав на всякий случай – надеялась заставить непутевого брата сходить к отцу, – Елеса свела ладони вместе, подняла руки и совершила длинный прыжок вперед. Девушка исчезла, а заяц-русак кинулся в чащу.

***

Поначалу Мирофе не везло: грибов попадалось мало, она уже думала повернуть обратно, как вдруг наткнулась на стайку молодых подосиновиков. Поместив их в лукошко, взбодрилась и двинулась дальше в том же направлении, шаря глазами по мху и палой листве. День был на загляденье: на открытых местах первые лучи пронизывали еще густую, почти зеленую листву и косо падали наземь, напоминая лесенку и приглашая забраться на небо. Иной раз желтый лист срывался с березы и летел, трепеща и сверкая, как золотая монетка. Однажды порыв ветра застал Мирофу под березами, и она замерла под водопадом этого легкого золота, невольно засмеялась, стряхивая березовые монетки с платка и свиты. Ветер легонько посвистывал в ветвях, в этой посвисте чудился некий лад, и Мирофа чуть не закружилась, как в хороводе, но опомнилась: чего доброго, леший играет. Начни плясать – не остановишься, так и не опомнишься, пока замертво не упадешь.

Она пробиралась по смешанному лесу, от берез к елкам, присматривалась к мелкой траве и обходила островки высокой – там низкие влажные места и ничего нет. Повернула к сосняку. Туда девки ходили по бруснику, и если кто-то сегодня был, то грибы заодно собрал, но по пути Мирофа не видела соперниц и надеялась, что всех опередила. Нашла на кочках еще несколько крепких грибков с ярко-рыжей плотной головкой и черноватой крапчатой ножкой. Присматривалась к освещенным солнцем кочкам – нет ли там бурой шляпки и не греется ли змея. И каждый раз, как поднимался ветер, ей мерещилось, будто он свистит в лад, высвистывает песню. Она замерла, прислушиваясь и пытаясь определить, с какой стороны доносится игра; но нет, ветер перебирает струны березовых кос со всех сторон сразу. Она стояла, не шевелясь, чувствуя на лице луч солнца, глубоко вдыхала теплый смолистый аромат и привкусом горьковатого, пряного багульника.

Вдруг некое предчувствие заставило ее вздрогнуть. Мирофа быстро подняла голову, глянула перед собой. Шагах в пятидесяти за стволами неторопливо двигалось что-то округлое, бурое. Сначала подумала – кабан, но тут зверь показался из-за ствола целиком, и Мирофа беззвучно охнула: медведь! Взрослый, пышный, как шар, хорошо отъевшийся за лето, он поедал с кочек бруснику, мягко перекатываясь от одного ствола к другому. Вид у него, с мягкой довольной мордой, был умилительным, но Мирофа знала – это обман, медведь только выглядит медлительным и добродушным. Сейчас пора для него не голодная, но как знать, не решит ли он, набирая жира к спячке, подзакусить молодой попадьей?

Мирофу затрясло. Если уж встретила медведя, теперь только ему решать, уйдет ли она живой. Ты медведюшка, мой батюшка, ты не тронь мою коровушку… не губи мою головушку… От страха перехватило дыхание. Может, если стоять неподвижно, он сам удалится?

Ствол сосны был совсем близко – толще самой Мирофы, в золотисто-рыжей толстой коре, теплый на вид, надежный. Мирофа чуть передвинулась, надеясь спрятаться за ним – и тут же медведь поднял голову, повернулся мордой к ней, его небольшие круглые уши шевельнулись. Он еще только думал двинуться в эту сторону, а Мирофа уже утратила власть над собой – бросила лукошко и с диким визгом метнулась прочь.